Чтение онлайн

Дядя Яша по профессии скорняк, он направляется в Канаду к кузине, которая уже подыскала ему компаньонку. Будет шить канадским господам меховые шапки и шубы. А вот одинокому инвалиду войны, которого я видел в аэропорту, выбирать не приходится. Впрочем, в Израиле его ждет приличная пенсия.

Михаил пока не решил, куда ехать. В «Сохнуте» ему обещали созвониться с Министерством культуры Израиля, справиться, есть ли вакансия в симфоническом оркестре или возможность принять участие в конкурсе. Вообще-то ему хочется в Западную Германию, но он не знает, как связаться с тамошними дирижерами.

А вот Аркадию все равно, куда ехать. Он говорит своему другу: «Куда ты, туда и я. И вообще, чего вы все суетитесь? Ведь мы уже в свободном мире. Расслабьтесь…»

У Аркадия всегда хорошее настроение, и ему все нравится, особенно нравится подтрунивать над дядей Яшей.

– Дядя Яша, когда ты заживешь в Канаде, за какой хоккей болеть будешь, советский или канадский?

Дядя Яша отрывается от книги, с открытым ртом смотрит на Аркадия. Потом машет рукой:

– Ой, не морочь мне голова! – И снова углубляется в чтение.

Каждый вечер дядя Яша заваливается на койку, подбирает под себя ноги в аккуратно заштопанных носках и открывает самоучитель английского языка. Он шлепает губами, и его розовые щечки то надуваются, то опадают, как воздушные шарики.

Иногда откладывает учебник и удивленно замечает:

– Кто бы мог подумать! Это очень трудный язык…

Вторую ночь я ворочаюсь без сна на скрипучей койке. Через открытое окно доносятся звуки ночного города. Думаю о Марине, вспоминаю наше прощание. Свободы хотел? Так вот она, свобода, кушай, сколько влезет. Скрученный кожаный шнурок с золотым брелоком сдавливает шею, а в груди тоска.

Я вновь погружаюсь в дрему. В памяти почему-то всплывает калейдоскоп. Эту дорогую сердцу игрушку подарил мне в детстве отец. По сей день не перестаю восторгаться: и как это из хаоса разноцветных стекляшек воссоздаются красивые симметричные узоры? Волшебство зеркал!

Перед внутренним взором быстро сменяют друг друга картинки из моей жизни: события, подтолкнувшие к эмиграции, открытия и неудачи, плохие и добрые дела, любовь и разочарования…

Поворот трубки калейдоскопа. Мелькнуло знакомое лицо. Откуда я знаю этого человека? Ага, вспомнил…

С Василием Петровичем Величко судьба свела меня в сибирской глубинке, где по завершении учебы в мединституте в течение двух лет я отрабатывал диплом. Зимой в этот затерявшийся на просторах Новосибирской области городишко под названием Здвинск можно было попасть только вертолетом. Я врачевал в районной больнице, а Величко работал водителем газика, оборудованного под карету «Скорой помощи», а по совместительству выполнял обязанности электрика. Представлялся же не иначе как инженер-электрик из Москвы. Однажды Величко прибыл в Здвинск погостить к брату, здесь и остался, но при всяком случае подчеркивал – «на время». Проживал в утепленном бараке на дворовом участке, что позволяло часть зарплаты отсылать домой в Москву, где оставил жену-бухгалтера и двоих детей.

Величко имел внешность человека служивого – молодцеватый, с пышными буденновскими усищами и зычным голосом. Он мог бы быть неплохим армейским старшиной, но время было не военное, да и возрастом вышел – выглядел на пятьдесят с гаком.

Вскоре я узнал, что Петрович (так его звали в больнице) действительно имеет свидетельство об окончании технического училища. К тому же у него были золотые руки – мог быстро найти неисправность в проводке, отремонтировать любую бытовую технику, что со временем обернулось побочным заработком, пополнявшим тощий бюджет. Любопытно, что работа особо спорилась, когда Петрович пребывал в легком подпитии или, наоборот, хандре, вызванной похмельем.

На сибирских просторах пьют больше, чем в европейской части России. Сибиряки объясняют это трескучими морозами, хотя и летом пьют не меньше. Здвинск в этом отношении исключением не был, и Петрович ничем не выделялся среди местной народной массы. Поэтому чувствовал себя в Здвинске увереннее, чем в Москве. Здвинчане, что попроще, потребляли самогон. Продукт был крепче и дешевле государственной водки. В медицинских же кругах преобладал медицинский спирт.

В районе не было патологоанатома, и трупы вскрывали поочередно врачи мужского пола. Прозекторской служило деревянное строение, примыкавшее к задней стене главного больничного корпуса. Зимой температура в анатомичке опускалась до нуля, врачи работали в стеганых телогрейках, поверх которых накидывали клеенчатые фартуки. Резиновыми перчатками не пользовались, ибо на холоде они теряли эластичность. Работали в перчатках для земляных работ, и сквозь матерчатую ткань просачивалась трупная кровь. Для обработки рук и инструментов администрация выписывала на нос двести пятьдесят граммов спирта. Но врачи, справедливо считавшие условия работы в анатомичке экстремальными, в порядке компенсации использовали спирт не по назначению. Непостижимым образом обнаруживался медицинский спирт и у Петровича. Впрочем, не брезговал наш герой и самогоном, который покупал у тети Нюры, известной на весь Здвинск своим нелегальным промыслом.

Была у Петровича забава. Пригрел он выпавшего из гнезда вороненка с поврежденным глазом. И стала птица жить вместе с хозяином в тепле и сытости. Но тоскливо было Петровичу коротать одному за бутылкой долгие сибирские вечера. Приучил он птицу брать с руки хлеб, смоченный в водке. И, захмелев, рассказывал о жизни своей горемычной и непутевой. А ворон подмигивал хозяину здоровым глазом, словно разделяя его боль и сомнения. Встречая Петровича у порога, летел к столу и требовательно долбил клювом по краю граненого стакана.

С наступлением холодов улочки Здвинска рано пустели. Из-за прохудившейся крыши и вконец отказавшей системы отопления Дом культуры закрыли на ремонт. Поскольку других мест для культурного досуга не было, люди коротали вечера за настольными играми или ходили в гости. Сложилось так, что холостые сотрудники больницы сдружились с педагогами местной школы и молоденькими библиотекаршами. В выходные дни компания собиралась у Тимофеевны, одинокой вдовы, заведовавшей складом запчастей для сельхозтехники. У хозяюшки всегда была припасена четверть бутыли отменного самогона, а в сенях на противнях мерзла сотня толстеньких пельменей. Иногда мы лепили пельмени сами, в одну вместо мясного фарша закладывали монету на счастье; кому монета доставалась, пили за его здоровье. Случалось, что пельмени съедали, а монету не обнаруживали. Застолье перемежалось танцами под магнитофон, который приносил горбатый и седой как лунь учитель математики. Когда у Тимофеевны начинали румяниться щеки, она брала гитару и пела фривольные частушки. Расходились за полночь. Кто-то из мужчин по причине перепоя оставался ночевать у гостеприимной Тимофеевны. Чаще таковым оказывался Петрович…

Как-то выпало мне суточное дежурство в паре с Петровичем. Завершив вечерний обход в больнице, я расположился в комнате дежурного врача. Около десяти поступил звонок из совхоза «Октябрьский» – вытащили мужика из петли. То ли удавили человека, то ли сам свел счеты с жизнью. Предстояло констатировать смерть и доставить труп в больницу для анатомической экспертизы. Я разбудил Петровича. Тот, недовольно ворча, пошел разогревать машину. Вскоре прибыл старший лейтенант милиции следователь Говорков, статный русоволосый красавец, и мы поехали.

На дворе поздняя осень. К вечеру глинистую жижу прихватил мороз, превратив дорогу в частокол из колдобин. На этих ухабах машину так подбрасывало, что мы то и дело стукались головами о потолок кабины. До совхоза было рукой подать, всего-то километров тридцать, но ехали долго. Дорога едва угадывалась в свете фонарей, тоскливо мерцающих на редких придорожных столбах. Петрович, чертыхаясь, круто вращал баранку, выбирая путь поровней…

В «Октябрьский» прибыли к полуночи. Жмущиеся друг к другу низкие избы спали. Покореженные таблички с названиями улиц разглядеть в темноте было невозможно. Мы направились в сторону одиноко светящегося окна на окраине поселка. Дверь отворил здоровенный мужик. Увидев перед собой милиционера, отпрянул, но, узнав в чем дело, заулыбался: