Чтение онлайн

Следующий участник приехал из Мон-Сен-Мишеля. Ему удалось подражание большому кроншнепу. Звук получился сильным, но из-за микрофона, оказавшегося слишком близко, из глубины его горла прорвалось легкое шипение, будто чей-то чужой голос пытался заговорить. К несчастью для него, птицы не производят гортанных звуков, поскольку сиринкс, являющийся их голосовым органом, сильно отличается от нашей глотки. Дыхательный аппарат птиц не похож на человеческий. Пернатые, словно надувные шары с воздухом, способны на акробатические замысловатые звуки благодаря флейте, спрятанной у них в зобе. Упомянутый сиринкс вдохновляет людей-птиц, то есть нас, и лишь единицы могут приблизиться к имитированию этого инструмента.

Конкурсанты один за другим выходили к микрофону. Каждый выступал в своем стиле: одни улыбались, другие волновались, насвистывая мелодии из их краев. Один участник с чарующим акцентом, приехавший из Ландов, подражал птице, пение которой мне было незнакомо, — красной куропатке. Внешне он походил на Шарля Азнавура. Встав перед микрофоном, он сложил обе ладони рупором, словно собирался сыграть на невидимой трубе. С первым же звуком, подобным уверенной отрыжке, публика расхохоталась. Месье продолжил забавной мелодией и закончил выступление, покачивая тазом, отчего зрители потеряли всякий контроль. Раскрасневшийся от гнева Пьер Бонт безуспешно пытался их угомонить.

После этого номера на сцене появился тридцатилетний харизматик, чьи ноги складывались в дугу. В кожаных штанах он выглядел как рок-звезда. Взглянув на ведущего, он замахал руками, словно пытаясь остановить конкурс. Пьер Бонт не понял, и участник, которому запрещалось говорить под угрозой дисквалификации, принялся энергично тыкать пальцем в сторону микрофона. Ведущий попросил его подойти и прошептать просьбу, после чего воскликнул:

— А! Ему не нужен микрофон, он просит отключить микрофон!

Когда его просьбу исполнили, местный Элвис вновь вышел на сцену, широко раскидывая ноги, и приступил к подражанию травнику: он пропел мелодию целиком с такой силой и интенсивностью, что все зрители замерли. Подавшись всем телом вперед, вытянувшись к публике без остатка, он утвердился за счет своей харизмы. Звук неудержимой птицы-рокера оказался настолько громким, что люди в первых рядах затыкали уши — вот это мощь!

Настала очередь десятого участника — последнего перед моим выходом на сцену. Он как две капли воды походил на второго, только был старше его на два года: брату Джонни Марселя восемнадцать, он тоже приехал из Ле-Кротуа. Подойдя к микрофону, он изображает шилохвость — утку, чье пение напоминает чирка-свистунка, которому подражал Джонни Марсель, но звучит чуть ниже. Увы, за целую минуту ему не удается издать ни звука… Он склонил голову набок, словно стремился стать отражением своего брата, и публика заскучала.

Вот и мой черед. Я настолько маленький, что работнику сцены приходится опустить микрофон. Я ничего не вижу: забавно, что тысяча человек смотрит на вас, но вы их не различаете. На удивление я не волнуюсь. Гораздо сложнее петь на природе, при высокой влажности, ветре и дожде, а здесь мы защищены. Разве есть на свете судья строже, чем сама птица? Я уже наловчился выступать перед публикой, регулярно демонстрируя свой талант на семейных праздниках или в кафе «Шюпин». Сунув большой и указательный пальцы в рот, я добился идеального равновесия между протяжностью звука и его громкостью, создав своеобразную щель, в которой аккуратно пристроился язык. Я вспомнил отцовские советы («Не торопись», «Выжди»), а самое главное — мысленно погрузился в атмосферу леса, где в пышных кронах царит птица в черном костюме. Дрозд всегда ждет ответа от своего собрата: после одной строфы в десять секунд он споет еще пять, а затем умолкнет на пять секунд, пока на мелодию не откликнутся. Пауза встраивается в его песню, обнажая глубину прозвучавших нот, которые резонируют в душе слушателя.

Я ощутил весенний ветерок, представил себя на ветви тополя, крепко вросшего в землю, и приступил к пению. Крошечная реверберация, изданная микрофоном, застала меня врасплох, но воображение оказалось сильнее: в мгновение ока на сцене появились деревья, лесной чернозем и опавшая до зимы листва, потревоженная легким дуновением, — все это воплотилось вокруг меня. За пять секунд паузы каждый зритель увидел этот пейзаж, и мы вошли рука об руку в храм красоты.

Все стало таким прозрачным. В зале повисла небывалая с начала конкурса тишина, явившаяся, словно дымка апрельского утра. С каждой новой фразой лес рос, уплотнялся, мелькали новые деревья и папоротники. Добро пожаловать в мой мир, поддайтесь очаровательному пению этой птицы, способной рисовать картины. Чувствуя поддержку в умолкшей публике, я осмелился на движения черного дрозда: отдалялся от микрофона, качался слева направо, придавал звуку объем, импровизируя леденящий сигнал к побегу. На глазах у зрителей рождалась история: все замерли, став свидетелями глубокого отчаяния, будто внезапно поняли смысл того, что говорила птица. Черпая воспоминания в сокровищнице коллективной памяти, мы все вдруг овладели вселенским языком и перешли границу, разделяющую людей и животных.

Предположив, что две минуты подошли к концу, я остановился сам. Пьер Бонт впервые забыл засечь время. Как только я отошел от микрофона, тишина вдруг наполнилась звуками: шепот зрителей подбирался к моим ногам, обнажая всеобщую потребность обменяться мнениями о пережитом опыте с соседом.

Когда я вернулся со сцены, Жан взглянул мне прямо в глаза, подмигнул и похлопал по плечу, словно поздравляя. Вскоре наступила его очередь. Как только он появился в свете софитов, зрители снова зашептали: Жан еще не приступил к выступлению, но его уже узнавали. Он обзавелся особой репутацией: популярность сопровождала его весь вечер. Никто не знал ни его имени, ни фамилии, но все прозвали его Белой Чайкой, что было грубой ошибкой, поскольку чайка Жана — серебристая.

Оказавшись у микрофона, он выждал несколько секунд, пока воцарится тишина. Стоило ему слегка приподнять руки, как у меня побежали мурашки: со своего места я видел, что по залу словно вихрь промчался. Лишь в тот момент я понял: перед тем как приступить к подражанию своей главной птице, Жан призывает северные ветра, которые сопровождают полет чаек с наступлением ночи. Он представил себя пернатым, дождался подходящего для взлета порыва — и запел. Руки раскинулись в стороны: первый крик, рожденный глубоко в животе, пронзил театр Абвиля. Каждый звук нацелился на сердце зрителя, будто стрела. Тишина. Жан парил у микрофона, расправив крылья, и очередной вопль прозвучал ударом грома. Он решил поиграть с ветром: жаловался, успокаивался, время от времени опускал руки, но по-прежнему летел над нами.

Когда-то я был сражен этим перевоплощением на нашей кухне, но я никогда не видел своими глазами все представление с дополнительными элементами. Совершенство звука переносило нас к суровым северным бурям. Жан подражал птице, кричащей в полете, и повторяющиеся у микрофона вопли твердили нам следовать за ним. Там было все: дождь, гроза, борьба, волнение, надежда, штиль. Вдруг одинокий солнечный луч пробился сквозь снежные тучи и коснулся нахмуренных волн, в мгновение ока успокоив их. Жан отступил и вернулся со сцены. Зрители встали и зааплодировали все как один. Пьер Бонт не мог ничего поделать: публика решила наградить овациями ребенка-шамана, способного призвать далеких морских духов. Меня глубоко тронул этот внезапный порыв: я радовался, что Жан счастлив в своей стихии на Фестивале птиц.

Конкурс продолжался, но все уже было ясно, и двое оставшихся конкурсантов не могли никак повлиять на ситуацию: тем вечером земля сошлась в битве с морем, под небом Абвиля мой лес противостоял северной буре. Пьер Бонт объявил о завершении состязания и пригласил всех на антракт, пока жюри принимает решение. Я хотел как можно скорее встретиться с родителями, но мне не удавалось к ним пробраться: многие зрители задерживали меня и утверждали, что я победил. В толпе я наткнулся на Жана, и он с улыбкой сказал, что все говорят, будто победил он. Даже не знаю, чему верить… Опустив голову, я пробивался сквозь людей, надеясь добраться до семьи. Наконец я увидел маму. Она кивнула в мою сторону, поздравила с выступлением и предложила подняться на балкон, куда отец с братом отправились за напитками.

Сидя на высоком барном стуле и навалившись на стойку, брат потягивал содовую. Рядом стоял отец с бокалом вина. Вокруг них собралось много незнакомых мне людей. В тот момент, когда я похлопал брата по плечу, кто-то потащил меня за руку: отец хотел любой ценой представить меня всем своим друзьям в тот вечер. Я снова оказался среди незнакомцев под лавиной вопросов, внимательных взглядов и попыток разузнать, не прячу ли я что-то ворту…

— Он выступил великолепно! Браво! С чего ты начал?