Чтение онлайн

— Ничего не произошло. Я просто его видеть не могу! — В каждый удар молотка он словно вкладывал свое раздражение.

Пришлось обратиться к отцу Филадельфу.

— Отче, ты же понимаешь, что Евстафий надорванный человек, будь к нему снисходительнее! — уговаривал я иеромонаха.

— Батюшка, быть снисходительным можно только к тому человеку, который искренне ошибается или заблуждается! А если я начну закрывать глаза на его поведение, он мне на голову сядет и погонять начнет…

Видя неуступчивость иеромонаха, я уходил к себе в церковный притвор, пытаясь молитвой заглушить боль от недружелюбности обоих монахов.

Прогретая земля дышала почти летним теплом и медовым запахом трав. Пчелы стремительно носились над головой, с гудением устремляясь на ту сторону Бзыби, где по лесам белыми облаками цвел каштан. Мы приготовились пахать: инок взял коня за повод, я встал за плуг. Иеромонах возился в углу огорода с грядками.

— С Богом, отче, начнем! — сказал я Евстафию.

— Н-н-но! — звонко крикнул капитан. — Пошел, пошел!

Конь прижал уши, задрожал телом, потом, словно набравшись решимости, потянул плуг. Тяжелый отвал земли вывалился из-под плуга — я взял слишком глубоко. Ослабив немного судорожную хватку рук, я придал лемеху правильное направление. Плуг вильнул влево и вправо, но вскоре на нашем огороде начали ложиться тугие, блестевшие на солнце борозды.

— Нно, нно, Афоня! — покрикивал Евстафий. — Пошел, пошел!

Он явно наслаждался этим процессом и торжеством учителя за своего подопечного — нашего доброго конягу, выдержавшего экзамен. С грядок на нас смотрел иеромонах. Нельзя было не любоваться иноком: широкоплечий, ладный, с мокрой спиной, он шел впереди с конем, дыша полной грудью. Наверное, это был один из самых счастливых эпизодов в его нелегкой жизни.

— Евстафий, а конь слушается тебя! Молодец! — крикнул я сзади, стараясь ровней держать плуг.

— Кто молодец? Он или я? — засмеялся инок, обернувшись ко мне. Его серые глаза сияли счастьем и радостью за коня, за нашу дружную пахоту, за эту мимолетную радость жизни.

К вечеру, вспотевшие, красные от жары, в потных подрясниках, мы отправились в лес к ручью и долго плескались в нем, подставляя ладони под чистые прохладные струи. Когда мы вернулись на кухню, за столом с отцом Филадельфом сидел Михаил, прибывший из Москвы.

— Отец Симон, благословите! Для вас хорошая новость!

— Какая еще новость? — насторожился я, устав ждать чего-нибудь действительно хорошего от каждой новости.

— Я вам привез военную рацию и к ней телефон. Военные пожертвовали… — Его сообщение озадачило меня и моих друзей.

— Для чего нам нужна рация и телефоны, Михаил?

— Ну как же вы не понимаете? Вдруг с вами что-нибудь случится, вы сможете вызвать помощь по телефону! — убежденно высказал он свой довод.

— Спасибо тебе за заботу! Но теперь ты сам подумай: на Грибзе снегу зимой по грудь, кто туда дойдет? Бесполезно все это… Да и перед местными неловко — у них такой рации нет, а у монахов есть. Отец Кирилл всегда говорил нам, что монах не должен жить богаче местного населения, а наоборот — всегда беднее!

Москвич приумолк, обдумывая мои слова. Он обвел взглядом иеромонаха и инока, но встретил молчаливый отказ.

— Зачем же я тащил такую тяжеленную «бандуру» на Псху? Зря, значит?

— Нет, не зря, Михаил. Ты сделай доброе дело: подари рацию и телефоны милиционеру! Ему и его помощникам телефоны очень пригодятся… Мало ли кого придется выручить или кто заболеет? — подсказал я нашему доброхоту.

— Верно! Спасибо за совет, батюшка! И на Псху народ рации обрадуется: им ее вовек не достать…

Глухое уханье филина напомнило нам о сгустившихся сумерках.

— Ого, как засиделись! Да и устали сильно… Отче Симоне, по кельям? — спросил Евстафий, потягиваясь. В широкий проем кухонного окна заглядывал тонкий серп молодого месяца, он как будто улыбался нашей простой, беззаботной, словно сотканной из летящих мгновений монашеской жизни.

На этом дело с доставленной из Москвы рацией не закончилось: из Сухуми несколько месяцев спустя нам передали из правительственных кругов, что если бы только монахи установили у себя военную рацию, то всех немедленно бы депортировали из Абхазии. Между тем раздоры в скиту нарастали, а мне не удавалось примирить моих друзей. Отец Филадельф был очень близок мне по духу, а инока с его трудной судьбой всегда было жаль. Ни с одним из них порознь у меня никогда не возникало недоразумений, и то, что они не смогли ужиться и притерпеться друг к другу, ложилось на сердце тяжелой печалью.

Взяв с собой иеромонаха, я ушел на Грибзу на все лето. Вдвоем, работая слаженно и споро, мы заготовили бревен полностью на весь сруб. Мой неутомимый напарник начал подумывать о том, чтобы успеть до зимы сложить келью. Рассчитав наши возможности, мы поняли, что подготовить жилье к зиме все равно не успеем. Поэтому устроили себе перерыв: прорубили до конца гигантскую тропу в верховья Грибзы и наслаждались молитвой в палатках, с видами на каскад прекраснейших водопадов, уходящих полого вниз по ущелью на расстояние в несколько километров.

Дождей не перепадало с августа. В лесу началась сушь, грибы исчезли. Тогда я впервые заметил, что начали сохнуть красавицы пихты. Некоторые великаны стояли порыжевшие, умершие в одно мгновение, словно их с небосвода окатили соляной кислотой. Их ржавый цвет скорбью каменел в душе, заставляя отводить взгляд от погибающего леса. Жалко было смотреть на эти опустошения в природе, словно красота начала уходить с земли и Бог незаметно для людей стал забирать Свою созидающую и охраняющую благодать. От этого печального зрелища внутри было грустно и тоскливо. Привыкнув к изумительной, совершенной красоте горных пейзажей, я с болью замечал гибель природы. Глухая тоска по уходящей красоте земного мира сдавила грудь. Мы собрались и ушли на Решевей.

Пожив некоторое время в скиту и видя, что отношения в братстве не улучшились, я в печали собрал рюкзак и ушел на Пшицу, в любимую пещеру святого Иоанна Крестителя, предполагая попробовать там обосноваться. В этих раздумьях я поднялся к своему убежищу. Несмотря на только начавшийся сентябрь, буки уже стояли с желтыми высохшими листьями, скрежеща ими и нагоняя тоску. Когда дул слабый порыв ветра, листья безропотно срывались с ветвей и падали в пропасть, стуча о камни, будто деревянные. Небольшой ручей, протекавший сверху, высох. За водой пришлось лезть почти в альпику и набирать ее во фляжку по каплям.

Хотя лиственный полог плюща все также расцвечивал пещерку зеленым полусветом и вокруг царило осеннее безмолвие, молитва долго не открывалась. Перед лицом слабо колыхались зеленые пряди. Уют и спокойствие пещеры принесли в душу покой. Медленно, будто отворилась в нем тяжелая скрипучая дверь, в сердце вновь заговорил тихий голос молитвы, наполняя меня жизнью и возобновляя запас терпения бесконечных ее скорбей. Так хорошо и покойно мне давно уже не было. Сердце как будто полностью ожило и с благоговейным умилением выговаривало слова молитвы, молитвы покаянной, очищающей и утешающей его истерзанную плоть.