Чтение онлайн

Меня неожиданно кто-то тронул за рукав.

— Из России, отец?

Я открыл глаза. Передо мной стоял крепкий русский парень в подряснике, похоже, послушник.

— Из России.

— Паломничаешь?

— Паломничаю.

— А на Афоне хочешь остаться?

— Хочу. — Я не стал говорить, что решил вернуться на Святую Гору навсегда.

— А ты на какое время приехал?

— На месяц, вообще-то…

— Прости, что отрываю от молитвы, — продолжал говорить послушник. — Ищу себе напарника на келью. Игумен Василий ко мне хорошо относится, русских любит. Ты еще зайди в Ивирон, мы с тобой это дело обсудим. Мне думается, мы найдем общий язык. Меня зовут Владимир. Спросишь послушника Владимира, любой покажет. Так что приходи. Обещаешь?

Я пообещал непременно заглянуть в монастырь, когда останусь один.

В Дафни, главную афонскую пристань, с мелкими магазинчиками, торгующими всякой всячиной, от гвоздей до йогуртов, мы пришли пешком. Там мы отдохнули и снова двинулись дальше, теперь уже в монастырь Симонопетра, стоящий на высокой скале — монументальное сооружение древнего монастырского зодчества. Несмотря на его внушительность, свободных мест не оказалось.

— Не беда, батюшка, переночуем сегодня у бывшего лаврского иеромонаха. Он от монастыря келью получил, Кто келью имеет, тот называется геронда. Говорят, что здесь в ущелье, в пещерке, подвизался святитель Григорий Палама.

Отец Агафодор повел меня в узкое ущелье, выходящее к морю, где на берегу лежала опрокинутая на песке лодка. К моему удивлению, хозяином кельи оказался знакомый иеромонах, в келью которого когда-то вселил меня благочинный после отъезда всей первой группы монахов на Афон.

— Ого, лаврские отцы пожаловали! Милости прошу, — пригласил он радушно в старенькую небольшую келью. Иеромонах с гордостью показал нам небольшую пещеру под камнем, расположенную рядом со строящимся двухэтажным зданием.

— Здесь подвизался сам святитель Григорий Палама!

Мы преисполнились уважения к этому святому месту и самому хозяину.

— А здесь строится моя новая келья. Послушник присматривает за стройкой. Недавно лодочку купили, теперь к ней мотор нужно достать…

Из-за кирпичной кладки показался послушник — молодой голубоглазый парень в выпачканном известкой старом подряснике.

— Бывший спецназовец! — представил его Геронда. — Но характер, правда, у него ершистый…

Тот ничего не ответил, рассматривая нас.

— Ставь чай для гостей, послушниче!

Спецназовец не торопясь принялся готовить чай. За долгой беседой о лаврской и афонской жизни я утомился и начал клевать носом. Нас уложили отдыхать на веранде, куда заглядывали огромные звезды созвездия Скорпиона.

Монастырь Григориат прошли быстро. Совсем не запомнилось, что мы там осматривали. Потом долго и нудно тащились по унылым, удручающего бурого цвета скалам с запыленными и чахлыми кустиками, не дающими никакой тени. Воды с собой не взяли, и я совсем охрип. В горле саднило от жажды и пыли. Внизу плескалось о скалы море, освежая лишь глаза своей чудесной прохладной синевой.

— Переночуем в Дионисиате, отец? — прохрипел я. — Отдохнуть надо.

— Да, отец Симон. Потерпите чуть-чуть, немного осталось, — говорил иеродиакон, ловко лавируя впереди меня, спускаясь по узкой обрывистой тропинке. — Там у меня друг есть, монах и хороший иконописец Дионисий, чадо игумена старца Харалампия, ученика знаменитого афонского подвижника — исихаста Иосифа Спилиотиса, или Пещерника. Святой жизни был монах. Мы к нему заглянем потом на могилку, помолимся. Он в Новом Скиту в последние годы жил… — рассказывал мне отец Агафодор, когда мы подходили к монастырю, расположенному на скалистом обрыве над морем.

— А игумен сам какой, строгий? — осторожно спросил я.

— Ну что вы? Он по характеру совсем как ребенок! Чудный старец… Они всем братством вместе с Иосифом Исихастом крепко подвизались! Сначала жили в самом удаленном скиту святого Василия, а потом в пещере возле скита святой Анны…

Это сообщение меня заинтересовало:

— А со старцем можно будет поговорить?

— Попрошу отца Дионисия, он все устроит…

Такое радостное известие придало мне сил. Иеродиакон какими-то тайными ходами привел меня на кухню, где хозяйничал наш иконописец, худощавый монах лет тридцати с тонкими чертами лица, несший заодно послушание монастырского повара. Он гостеприимно усадил нас за стол, принес кофе и сладости. Поглядев на наши потные подрясники, поставил большую бутылку воды из холодильника. Когда мы отдохнули от жары и пришли в себя, я попытался деликатно перевести разговор между моим другом и поваром на старца Харалампия.

— Отец Агафодор, пожалуйста, спроси у монаха Дионисия, — попросил я иеродиакона, который бойко говорил и шутил по-гречески с иконописцем, — когда можно с Герондой встретиться.

Мой спутник обратился с вопросом отцу Дионисию, потом перевел его ответ.

— Сейчас уже вечерня начнется, потом повечерие, потом отбой. Завтра после литургии!

— Спасибо, отец Агафодор! — поблагодарил я, оставив друзей наслаждаться беседой.

Всю ночную службу я присматривался к игумену: невысокого роста, с кустистыми бровями, с очень добрым выражением старческого лица, коренастый и крепкий, он ходил вразвалочку, словно у себя дома. На литургии ко мне подошел старый монах и что-то сказал.

— Что он говорит? — наклонился я к моему переводчику.

— Просит, чтобы вы прочли Символ веры!

От волнения мне показалось, что я забыл все слова. Монахи и игумен смотрели на меня в ожидании.

— Отец Агафодор, подсказывай, если вдруг собьюсь! — попросил я умоляющим шепотом. Выйдя из стасидии и сглатывая от волнения комок в горле, прочитал до конца весь текст. «Слава Богу, не сбился!» — Вернувшись в стасидию, я вытер вспотевший лоб.

После литургии мы стояли у кельи старца Харалампия, откуда вскоре вышел седобородый монах внушительного вида, только что исповедовавшийся у игумена.

— Это монастырский отшельник, монах Феоктист! Живет в уединенной келье вверх по ущелью, всегда в затворе. Только иногда на исповедь в монастырь приходит…

Объяснения отца Агафодора прервал монах Дионисий, пригласивший нас в келью известного духовника и молитвенника, у которого мы сразу взяли благословение. Я смотрел в его доброе деревенское лицо и отдыхал, умиляясь душой. Из-под опущенных уголков его век смотрели молодые, как у юноши, светло-карие глаза. Небольшая бородка, простая матерчатая скуфья, старенький выцветший подрясник, натруженные крестьянские руки — весь его простой облик был необыкновенно симпатичен.

— Отец Симон, Геронда немного знает по-русски. Он жил когда-то под Краснодаром, где и вы! — негромко сказал иеродиакон, наклонившись к моему уху.

Старец услышал его слова и просиял:

— Краснодар? Как дела? Хорошо? — И засмеялся. Мне сразу стало легко и спокойно.

— Хорошо, очень хорошо, слава Богу! Евхаристо! — ответил я, поклонившись. — Спроси у игумена, отец Агафодор, можно ему задать несколько вопросов о молитвенной жизни.

— Эндакси, эндакси! — согласился старец.