Чтение онлайн

Старец неожиданно высоким голосом запел:

Впечатление было сильное. Старец всех растрогал этой песней, которую оборвал на высокой ноте.

— Спаси Господи, отец Стефан! Растрогали нас… — Протоиерей смахнул слезу.

Отшельник, засмеявшись, ответил:

— Голос-то мой у меня Господь забрал, а дал детский. Так и пою от радости Богу! Вот, все вам сказал…

Мы тихонько вышли, поцеловав жилистую худую руку старца. Множество впечатлений не укладывалось в голове.

— Батюшка, знаете, в этой пещере до серба Стефана подвизался отец Софроний, — вполголоса сообщил мне иеродиакон. Это сообщение еще больше укрепило во мне уважение к Каруле и ее подвижникам.

— А теперь по цепям вниз! — скомандовал монах Христодул, карульский богатырь, больше похожий на кулачного бойца. Он ловко хватался за цепи, ведущие в голубую бездну, плескавшуюся глубоко внизу. За ним последовал серб Серапион в своих разваливающихся башмаках, одетых на босу ногу. В пещере, под цепями, лежали белые черепа. Монахи зажгли свечи и укрепили их на камнях возле присыпанных пылью глав.

— Это косточки русских подвижников! Помолимся о них, отцы и братья!

Мы все протянули по четке.

В длинной узкой келье на краю обрыва нас ожидал другой монах — серб Серафим, угостивший нас водой с лукумом — традиционным афонским угощением. Остальные кельи оказались сильно разрушенными и необитаемыми. После обратного перехода по обрывам и нагревшимся от солнца цепям мы отдыхали в домике монаха Христодула. Унылый удручающий вид желто-коричневых скал не портил благодатного впечатления от головокружительного путешествия по кручам Карули. Облака рассеялись, и день стоял пыльный, душный, а окрестности выглядели совершенно пустынными. Над нашими головами со свистом проносились дикие голуби, пикирующие, сложив крылья, к плещущемуся о причал прозрачному до камешков и водорослей на дне Средиземному морю. Во всем этом унылом пейзаже было что-то завораживающее…

— Наверное, здесь молиться хорошо, — шепнул я отцу Агафодору. — Настоящая пустыня.

— Еще бы, на Каруле такие старцы жили, которых даже греки почитали, — согласился мой друг.

Между тем во время прощального чаепития я заметил, что хозяин кельи, монах Христодул, время от времени бросал на нас изучающие взгляды, по-видимому, присматривался к нам, пока не спросил напрямую:

— Отцы, вы не хотели бы остаться на Каруле, чтобы продолжать русскую традицию? — Видя, что мы затрудняемся с ответом, он сделал великодушное предложение: — Если Бог еще раз приведет вас сюда, оставайтесь! А вопрос с кельей я улажу: у меня в Лавре хорошие отношения с Духовным Собором!

Мы с признательностью поблагодарили Геронду Христодула, приложив руку к сердцу.

Нашим паломникам предстояло возвращаться в Русский монастырь после героического подъема на пик к храму Преображения, и их компания распрощалась с нами.

— А на вершину мы пойдем, отец Агафодор? — не удержался я, слыша столько разговоров от паломников об удивительной благодати на вершине Афона.

— А вот жара спадет, и пойдем! — невозмутимо ответил он.

— Серьезно? А успеем спуститься до темноты?

— Там переночуем, в Панагии…

Не убойся, душа моя, страха перед злыми, а еще больше — гордого презрения их, ибо только смирение бесстрашно и только кротость не горда. Тогда злой потеряет зло свое, а грешный исправится от грехов своих. Злым смирение кажется трусостью, а грешным кротость видится слабостью. Но сила Божия, укрепляющая смирение, и благодать любви Христовой, пребывающая в кротости, постепенно, пядь за пядью, разрушают твердыни зла и греха, как весенняя молодая трава прорастает сквозь дорожный безжизненный асфальт. Злые и грешные мечутся по лицу земли: одни хотят мстить, а другие — убежать от мстителей. И не находят убежища себе, ибо не нашли Пастыря и Помощника, а в тщете своей понадеялись лишь на самих себя. Мучаются злые и грешные от погибели своей, потому что не познали Господа Вседержителя, но мучаются и те, кто обрел и Спасителя, и Защитника, ибо скорбят об участи братьев своих, лишивших самих себя Человеколюбца Христа. Но мучения одних и мучения других далеко отстоят друг от друга, как противоположные берега безбрежного океана. И благо первым, если они прибегнут к покаянию, и блаженство вторым, которые укрепятся в молитве за всех людей, ибо сверхблаженны они, познавшие Творца в священном безмолвии.

Если меня закружит суета земная, нет преграды тому, чтобы не обнаружил меня взор Твой, Господи, и не посетил утешением сердце мое, если оно верно Тебе. И даже если выйду я на жизнь безмолвную, где обетование того, что Ты явишься мне, Христе, и вселишься в сердце мое? Предел молитвы — молиться за всех людей как за самого себя, а предел созерцания — забыть даже тело свое и дыхание и всеедино возвести ум в горняя. Как сочетать мне, Боже, дела и попечения земные и молитвенную жажду сердца моего? Передали нам святые отцы и наставники, что тело нужно целиком отдать трудам, а весь ум — единому Богу. И Ты Сам сказал, Господи (Мф. 6:21): Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Наполняются глаза мои и сердце мое жгучими слезами, Боже, ибо скорблю я ходить по земле сей, желая расстаться с телом и поселить дух в безмерной любви Твоей. Прошу милости ко мне, Господи, не ниспадать ни умом, ни сердцем из животворящих глубин благодати Твоей в тяжкий зной забот и попечений. Дай пройти мне по земле сей, чтобы ноги мои не касались праха земного, а дух мой, как свободная птица святых Небес Твоих, пребывал бы неразлучно в священной беспредельности Твоего созерцания.

К вечеру, среди неумолчно стрекочущих кузнечиков и терпкого запах чабреца, мы продолжали подниматься по узкой пыльной тропе среди густого кустарника. Ветра не было. Пот ливмя заливал лицо и грудь. Близость вершины манила своей свежестью и прохладой, но мы явно не успевали. Мне нелегко дался этот переход в душном воздухе от Карули до креста с источником на распутье троп. Легкие отказывались дышать соленым безветрием тяжелой морской дымки. Иеродиакон легко шел позади, не обгоняя меня из уважения. Наконец мы сделали привал.

— Далеко еще Панагия, отец? — прохрипел я, утоляя жажду из родника.

— Вон там, в соснах… — указал он рукой высоко вверх.

После родника посвежело. Корявое, изогнутое сосновое редколесье неведомо как росло на голых каменистых склонах. На небосклоне загорелись первые вечерние звезды, а в море отпечатался огромный конус Афона, отбрасываемый заходящим солнечным диском. Показалось приземистое здание небольшой церкви Матери Божией, называемой Панагия, с приютом для паломников. По преданию, сюда поднималась Пресвятая Богородица.

Внутри кто-то уже располагался на ночлег, позвякивая ведром. Через трубу в окне шел дым из очага. Малоразговорчивый грек-иерей обосновался на Панагии и жил здесь все лето, как выяснил мой спутник. Улегшись на старых пыльных подстилках и укрывшись такими же старыми одеялами, мы отдыхали после вечерних молитв. Потянуло сильным острым холодом, так что захотелось накрыться одеялом с головой.

Не спалось… Костер догорал, постреливая в темноту крошечными искрами. В углу ворочался грек, неразличимый в темноте, то ли укладываясь, то ли совершая поклоны. Удивительное очарование этого места, светя крошечными огоньками лампадок на иконостасе, неторопливо проникало в душу, уставшую от изобилия впечатлений. Это благодатное чувство успокоило возбужденный после перехода ум, умягчило сердце и умиротворило душу. Сладостное и нежное ощущение святости этого места овладело сердцем, не давая ему уснуть и наполняя молитву, текущую внутри, по-юношески бодрой и свежей силой. Так бы я и молился всю ночь, не смыкая глаз, потому что не хотелось уходить в сон, когда жизнь предстала более невероятной, чем самое прекрасное сновидение. Так, с молитвой в сердце, я незаметно уснул под не-прекращающийся шорох поклонов из темноты, где находилось ложе любителя уединения.