Чтение онлайн

— Есть у меня для тебя один тяжёлый...

Он ведет меня к стоящему на подъемнике старому «Бьюику» миссис Ласситер и указывает на следы ржавчины и на детали, которые нужно заменить. В конце концов, мне приходится его прервать, чтобы отвезти домой детей, пока они совсем не окоченели в оставленной снаружи машине. Он не отпускает меня до тех пор, пока я не пообещаю ему, что вернусь в понедельник утром и сразу же приступлю к работе.

Пока Пайк покупает в магазине хлеб, мимо нашей машины проходит шериф Кинг. Увидев меня, он резко останавливается, и, думаю, я никогда ещё не видел, чтобы кого-то до такой степени переполняла ненависть.

Мне сложно его за это винить. Пайк иногда подрабатывает в больнице у Аманды ассистентом по уходу за пациентами. Аманда, по всей видимости, ночная сиделка Терезы Кинг, и однажды она сказала Пайку, что мама Кэсси — это самый несчастный пациент, с каким ей приходилось работать.

***

Я ничего не могу с собой поделать.

После того, как Пайк отвозит всех нас домой, дети устраиваются перед телевизором и смотрят мультики. Пайк куда-то уходит, и я не спрашиваю куда. Чем меньше я знаю о его планах, тем лучше.

Всё то время, что я провожу дома, я схожу с ума. Еще больше, чем в тюрьме. И теперь, когда я увидел Дэймона, мне хочется увидеть Кэсси. Словно его появление окончательно убедило меня в том, что она существует. Я становлюсь полным психом, ну или, по крайней мере, диванным сталкером, днюющим и ночующим у окна в старом кресле-качалке, с биноклем в руке. Я не думаю о Дженнифер, о том, что с ней сделал, и это ведь ужасно, разве нет? Я должен сожалеть о содеянном, но я просто... не могу. Возможно, это придет позже. Возможно, от образа того, в каком виде я ее оставил, у меня когда-нибудь перестанут ныть яйца, и вместо этого я почувствую себя виноватым.

Не выпуская из рук бинокль, я весь день ищу Кэсси. Я пробегаю своим увеличенным взглядом по рядам окон ее дома на холме, но ничего не вижу. У нее всё время задёрнуты шторы. Как будто она боится мельком увидеть эту старую лачугу и вспомнить обо мне. Но, когда вечером я слышу на подъездной дорожке приближающуюся машину Пайка, я, наконец-то, ее вижу.

Это длится всего мгновение и такое мимолётное, что я даже не успеваю понять, не иллюзия ли это. Но вот она: шторы распахиваются, Кэсси вглядывается в оранжевые сумерки, которые очень быстро становятся черными. Когда я ее вижу, у меня ноет в груди. Я думаю о том, чтобы пойти туда, к ней домой, вломиться, забрать ее. Она бы боролась, но Дженнифер тоже боролась, это пара пустяков. Я сильнее, чем Кэсси. Я сильнее, чем когда-либо. Я меньше, чем за минуту мог бы усадить ее на заднее сиденье машины Пайка, связать ей веревкой запястья, клейкой лентой заглушить все ее протесты. Я мог бы отвезти ее куда-нибудь далеко, куда-нибудь в горы, где никто бы нас не нашел. Держать ее там, пока она не поймёт, как сильно я все еще ее люблю. Держать ее там до тех пор, пока она тоже меня не полюбит.

Меня охватывает ярость. Я сжимаю кулак и бью им себе по голове так сильно, что на какое-то мгновение у меня из глаз сыплются искры.

«Даже не думай о том, чтобы причинить ей боль», — приказывает мне моя совесть.

Я снова бью себя в мясистую часть виска.

«Никогда больше не показывайся на глаза этой бедной девушке».

Не покажусь. Я буду держаться подальше от Кассандры Карлино, даже если это меня убьет. Даже если мне придется прикончить себя, чтобы мое алчное сердце не попыталось ее заполучить.

Она не станет моим пороком. Моим прощением. Моим искуплением.

Я даю себе эти обещания. Эту ложь, которую не могу признать.

От старых привычек избавиться трудно, а от старых зависимостей — еще трудней. Потому что они, блядь, просто никуда не деваются. Словно мотылек у гребаного огня, я вновь оказываюсь перед холодильником. Дверь распахивается, и я, исходя слюной, ищу свой любимый яд. Когда замечаю упаковку «Будвайзера», у меня загораются глаза, и я уже чувствую на языке вкус чего-то, чего не пробовал почти целый десяток лет. Я лихорадочно хватаю стеклянные бутылки, этот бальзам, который облегчит мои страдания, нечто, что развеет запах Дженнифер, воспоминания о Кэсси, вкус Карен и колодца. Я выставляю на кухонный стол упаковку из шести бутылок и вырываю оттуда одну. Откручивающаяся крышка аккуратно поворачивается у меня в ладони, словно острое лезвие в масле, словно лопата во влажной почве. Это так просто, дзынь, и вот я уже подношу бутылку к губам, в ожидании пены, хмеля и прохладного утешения.

Я взволнован, но в то же время мне страшно. У меня трясутся руки от предвкушения, от осознания того, что будет дальше.

— Лео.

Меня так заворожило зажатое в ладони пиво, что я чуть не умер от инфаркта прямо на кухонном полу в дерьмовом трейлере своей матери. Резко вздрогнув, я проливаю пиво себе на рубашку, на джинсы и на пол — гипнотические чары разрушены. Теперь мне просто стыдно. И липковато. И холодно.

— Ханна.

Она стоит в дверном проеме, отделяющим жилое пространство от спален, с таким видом, будто только что плакала. Обеспокоенный за сестру, затмившую — по крайней мере, на данный момент — моё гадкое пристрастие к спиртному, я ставлю пиво на стол. Потянувшись к ней, я замечаю, что она с полными страха глазами держится за свой растущий живот.

— Что случилось, малявка?

— Я что-то чувствую, — говорит она. — Здесь.

Она берет мою руку и кладет себе на живот. Что-то в животе у моей сестры бьет меня прямо в ладонь, и я, уставившись на нее, одёргиваю руку.

— Видишь? — снова начиная плакать, произносит она. — Что со мной?

Улыбаясь только ради сестры, я снова прикасаюсь к ее животу.

— Ханна, это твой ребенок. Твой ребенок толкается. Он с тобой здоровается.

Я прислоняю ее ладонь к тому месту, где в этот момент ее ребенок проводит, как минимум, боксерский поединок. Она потрясена, и я могу ее понять. В детстве я так много раз слышал эти «Лео, дай мне свою руку». Когда у мамы выдавались хорошие дни. Когда она была беременна Ханной, она брала мою маленькую ручонку, клала ее себе на живот и говорила:

«Лео, твоя сестра передает тебе привет. Ты чувствуешь, как она с тобой здоровается?»

И я всегда поражался тому, как можно любить кого-то ещё до его существования, когда он еще даже не знает об этом мире. Я всегда поражался тому, как моя мать с того момента, как узнавала, что беременна, могла быть такой жестокой, такой доброй, такой влюбленной в своих детей; и вместе с тем так рьяно стремилась всех нас уничтожить.

— Все нормально? — неуверенно спрашивает Ханна, заглядывая мне в глаза в надежде найти там подтверждение.

Я киваю, сглатывая подступивший к горлу ком. Потому что ей четырнадцать. И она моя сестренка. И с ней не должно было этого случиться.

— Поспи немного, малявка, — говорю я, нежно обняв ее за плечи.

— Спасибо, Лео, — отвечает она и уходит.

В этом вся прелесть Ханны — что бы ты ей ни говорил, она с этим соглашается. Я знаю, что она больше не будет переживать. Теперь она, скорее всего, проведет остаток беременности, тыча пальцем себе в живот и здороваясь в ответ.

Я возвращаюсь к пиву. К моему сладкому яду, разрушителю миров. Что бы ни текло по моим венам, оно взывает к молекулам алкоголя, плавающим внутри бутылки с пшеничным напитком, умоляя: «Возвращайтесь ко мне». Меня охватывает сильное отвращение, добивая меня, снова и снова.

«Ты просто жалок».

Я открываю остальные пять бутылок и, перевернув их все вверх дном, безучастно наблюдаю за тем, как пиво, пенясь, выливается в раковину.

Я слышу позади себя какое-то движение и оглядываюсь через плечо. Это Пайк.

— Привет, — говорит он.

Я издаю какой-то гортанный звук. Я бы рад ответить ему «привет», но у меня жжёт глаза, а в горле стоит такой ком, что я не могу говорить, поэтому просто таращусь в раковину. От запаха пива меня мутит.