Чтение онлайн

Вил про себя называл этот внутренний голос «Нинель». Он бы ни за что не признался в этом ни самой Нинель, своей очаровательной жене, ни даже своей маме, с которой они иногда беззлобно (так считалось в семье) подтрунивали над его супругой, которая даже в домашней обстановке требовала неукоснительного соблюдения этикета. Отец Вила, Федор Полуэктович Бондарев, дослужился до полковника, смог к концу карьеры перебраться в Москву и вышел в отставку, когда его сын уже служил в солидном звании советника в Пакистане. Так вот он утверждал, что его невестка настаивает не только на скрупулезном соблюдении в домашней обстановке правил этикета, но и правил государственного протокола. Это было, конечно, преувеличением – просто отставной вояка втихую злился на то, что невестка не преминет сделать ему пару замечаний каждый раз, когда она с Вилом приходит в гости «к старикам» в дом в Неопалимовском переулке: «О, как прелестно! Мы, как всегда, в маечке расхаживаем, Федор Полуэктович? Жарко? А разве мы не замерзли? Нет? А что же тогда означают эти носки? Ведь мы, papa, по-моему, в босоножках?» Мать поджимает губы, но молчит – уж она-то знает, что офицеры и тем более дипломаты целиком зависят от своих жен. Стоит им развестись – и прощай, успешная карьера! Федор Полуэктович мстит невестке, но по мелочам: не подливает ей вина, наполняя водкой рюмки себе, сыну и супруге. Знает, что Нинель ни за что не прикоснется к бутылке сама и не попросит пополнить ее бокал – этикет не велит. Но Нинель это вовсе не огорчает – она не любит спиртного вообще, а уж полусладкое вино, что упорно приобретает свекор к ее приходу в знаменитом гастрономе на Смоленской площади, – и подавно. Отставной полковник знает о ее светской приверженности к сухим винам, но твердит: «Алазанская долина» – замечательное вино, а уж в нашем гастрономе – всегда высшего качества!» Нинель не станет возражать: хозяева вольны предлагать любое угощение, а гость волен пить или не пить, есть или не есть. Вот критиковать напитки или блюда нельзя – увы, это тоже незыблемое правило этикета. Да ей это и не нужно. А медицинское «мы» в разговоре со свекром – ее ответ на любимое обращение Федора Полуэктовича к ней – «сестричка». Он этим вовсе не причисляет ее к своей кровной родне – просто по-солдафонски напоминает ей о том, что она до замужества работала медсестрой в санчасти военного института. Что с него возьмешь! Знал бы он, что его сынок не добился бы ровным счетом ничего, если бы не она – так ведь нет, никогда не узнает! Ну да бог с ним – минут через сорок после обеда, выслушав очередной рассказ свекра о героических буднях пограничников в горах Памира (с каждым годом все более суровых!), можно и попрощаться – визит закончен. Идти недалеко, и, несмотря на большое желание вызвать дежурную «Волгу», Нинель выходит с мужем по коротенькому Неопалимовскому переулку на Смоленскую площадь, затем в арку высотного здания МИДа и – мимо отдельного подъезда министра, мимо мидовской аптеки – в переулок Сивцев Вражек.

Дом. Хотя на Клифтоне в Карачи и на Мальча Марг в Дели Нинель чувствовала себя гораздо более «дома», чем здесь, в тени высотного здания Министерства иностранных дел.

Она прагматик. Знает, что теперь, когда свекор поселился в доме неподалеку от Консульского управления МИДа (ну почему не подальше, в одном из «спальных районов»?), он уже не опасен. Она пеклась о карьере мужа не меньше, чем он сам, и всю жизнь опасалась каких-либо неожиданностей от свекра и его беспокойной службы больше, чем боялись ужасных экзотических болезней Юго-Восточной Азии родители мужа. Она не могла развестись с Вилом по служебным причинам, которые даже в мыслях старалась не вспоминать, а вот от какого-либо скандала с контрабандой ни один пограничник не застрахован. Да и младший братик Вила, капитан Ким Бондарев, непутевый офицер-строитель, в свое время принес им массу неприятностей. Отец был помешан на политических именах: старшего сына назвал Вил – Владимир Ильич Ленин, младшего – Ким – Коммунистический интернационал молодежи, дочку нарек Милена – Маркс и Ленин и клялся, что если бы родился еще один сын, то назвал бы его Мэлор (Маркс, Энгельс, Ленин, Октябрьская революция – как звали знаменитого обозревателя «Известий» Мэлора Стуруа).

Ким, несмотря на интернациональное имя, смертным боем бил безответных «чурок» в своем стройбате, расположенном на плоской горе близ селения Аушигер в Кабардино-Балкарии, и был уже судим офицерским судом чести. Год после этого он держал кулаки в карманах, но однажды опять не удержался – пьяный, он в кровь разбил лицо одному из двух близнецов-эстонцев. Эстонцы – не казахи, терпеть не стали, убежали из военного городка в Нальчик и явились в военную прокуратуру… На Кима завели уголовное дело. Пришлось Нинель обращаться к своему высокому руководству, чтобы замять неприятное дело. Брат – не отец, но если бы он был осужден трибуналом за уголовное преступление, на репутации Вила появилось бы солидное пятно. «Имели ли Вы или Ваши родственники судимость?» После положительного ответа на этот вопрос анкету можно дальше не заполнять. Найдется много других, у которых везде нет, не был, не привлекался… А у Вила их было много – соперников способных и «перспективных». Да и как им не быть, если Бондаревы уже вышли на финишную прямую – скоро посол Рафик Нишанов даст прощальный прием в Тегеране. На визитках, которые он разошлет, будут буквы Р. Р. С. – pour prendre conge – «в связи с предстоящим отъездом». И хотя Магомедов обещал помочь советнику-посланнику стать Чрезвычайным и Полномочным, не все зависит даже от заместителя министра. У других претендентов тоже есть покровители. Нинель усмехнулась, вспомнив старый анекдот. Сын-курсант спрашивает генерала: «А генералом я когда-нибудь стану, отец?» – «Служи, сынок, поможем!» – «А маршалом?» – «Ну, нет, сынок… У маршалов свои дети есть!» Вилу нужна помощь. Совсем как тогда, в молодости…

Приближался выпуск. Курсанты последнего курса ВИИЯ как-то посуровели, не слышно стало обычных грубоватых шуточек. Никто не меряется силой на переменах. Холодные глаза, вежливые фразы. Все впервые ясно осознали, что негласный девиз института – «Нам чужое горе по фигу» – относится не только к разноцветным жертвам бесконечных «локальных» войн и природных катаклизмов по всему белу свету, куда посылает Родина воспитанников ВИИЯ. (Это не эгоизм, возведенный в принцип. Если всерьез переживать за всех, кому приходится оказывать помощь, не выдержит либо сердце, либо рассудок). Но, оказывается, это «по фигу» относится и к тебе, и к твоему товарищу лично. Он донесет на тебя, если ты расскажешь тот анекдот про Никиту Сергеевича, который был бы принят на ура годом раньше. И шутливые картонные карточки с загадочной аббревиатурой ВСИГ, которые в комнатах выпускников, уже побывавших в загранкомандировке, гордо выставлялись раньше по вечерам на тумбочку, исчезли. На вопросы начальника курса подполковника Кузина раньше курсанты отвечали, преданно смотря ему в глаза: «Товарищ подполковник, это сокращение – напоминание о самом трудном экзамене – «Вооруженные силы иностранных государств», ведь сколько всего надо запомнить! И организацию частей и соединений, и вооружение, и тактико-технические данные. А эмблемы их дивизий, полков и эскадрилий? Ужас!» Кузин довольно кивает головой – курсанты озабочены учебой, порядок! Он выходит из спального помещения, и вслед ему раздается довольное ржание. Сокращение ВСИГ – своеобразный протест против подхалимского отношения к иностранцам здесь, на родине. После первой загранкомандировки табличка на тумбочке – это принадлежность к клубу избранных, принявших боевое крещение и убедившихся воочию, что «все иностранцы – говно». ВСИГ!

Но… все это в прошлом. Теперь никто не посмеет усомниться вслух, что основная движущая сила в их молодых сердцах – стремление оказать братскую интернациональную помощь всем народам, борющимся за независимость. Все стали подчеркнуто преданными делу КПСС, подчеркнуто желающими выполнить хоть какое-нибудь партийное или комсомольское поручение. Все ждут «покупателей». Скоро появятся в коридорах красных казарм на Танковом проезде товарищи в серых немецких и чешских костюмах с цепкими глазами в тон костюму и в не по-штатски начищенных полуботинках. Это КГБ. Или вальяжные офицеры из Главного разведывательного управления, ГРУ, которому, собственно, и принадлежит институт. Принадлежит-то он принадлежит, но… выпускников много, и далеко не всем одна дорога. Кто-то будет отобран ими для «Консерватории» – Военно-дипломатической академии, чтобы потом стать сотрудниками военных атташатов в сотне посольств, раскиданных по всему свету. Другие поедут по военным округам – служить в частях Особого назначения (ОСНАЗ) – радиоразведке ГРУ. Ну а третьи пополнят ряды легендарного спецназа ГРУ – эти парни должны быть лучшими в языке и физподготовке и худшими с точки зрения наличия важных родственников. А еще лучше – сиротами. Нелегалы. Они легендарны, так как умирают молодыми. Бывают дерзкие разведчики. Бывают старые разведчики. Но не бывает дерзких старых разведчиков… Можно еще стать просто военным переводчиком и на свой страх и риск попытаться достичь чего-либо в этой жизни. Потолок – начальник бюро переводов в военном учебном заведении или издательстве. Подполковник. «Напряга» меньше. И все шансы состариться где-нибудь в хорошем южном городе. Выбирай. А потом постарайся сделать так, чтобы выбрали тебя.

Лейтенанта Бондарева Вила Федоровича не выбрали бы. Ему обязательно припомнили бы на аттестационной комиссии некстати рассказанный анекдот. В то время в ООН работали помощниками Постоянного представителя Логинов, Строганов и Путятин. Произнесенные с американским южным прононсом – твенгом – их фамилии звучали как «Long enough. Strong enough. Put it in». Получался скабрезный каламбур [1] . Но рассказал его Вил не в той компании. Как говорят американцы: «Wrong time, wrong place» [2] . Но его все-таки выбрали. Не потому, что он был офицером в третьем поколении и хорошо знал английский и фарси, а потому что она, Нинель, сотрудник КГБ, вынужденная работать медсестрой в институте-инкубаторе ГРУ, смогла привлечь внимание умного, симпатичного, но желторотого выпускника и женить его на себе.

Какие от жены секреты! Пусть теперь двигается по служебной лестнице молодой разведчик. Негласная помощь КГБ ему обеспечена. Нет, не из любви к ГРУ, боже упаси. Просто очень удобно людям с Лубянки знать «изнутри», что интересует сейчас «коллег» с Полежаевской, а что им уже известно.

Это родина у нас одна, а табачок-то врозь!

Нинель вздохнула. Теперь эта помощь уже не придет, как приходила раньше, при каждом назначении мужа на очередную должность. Для КГБ, как и для ГРУ, посол – потерянный человек. Он слишком на виду, чтобы заниматься вербовкой, сбором или передачей информации.

Николай Михайлович поморщился, как от зубной боли: Константин, его помощник, второй раз за последние сутки упоминал о просьбе (читай – приказе) заместителя министра иностранных дел Магомедова оказать нажим на министра обороны Индии, чтобы побудить его просить премьер-министра одобрить закупки нового вооружения. Об этом говорили с ним недавно и Вил Бондарев, и генерал Беленко, советник по военно-технической помощи (читай – по торговле оружием). Если аппетиты у сухопутчиков были еще приемлемыми – закупка крупной партии стрелкового вооружения, нескольких десятков артиллерийских установок «Град» – младших сестренок легендарной «катюши» – и полусотни плавающих танков укладывались в несколько десятков миллионов долларов, то закупка новых ракетных катеров, нескольких десятков ракет морского базирования и технической базы для их обслуживания – это уже сотни миллионов долларов, миллиарды рупий. А Авиапром вообще хочет продать новый, с иголочки, завод по производству «МиГов». А министр считает, что всего этого можно избежать, по крайней мере, можно отложить эти расходы на несколько лет, если не ввязываться в очередную войну с Пакистаном или стычку с Китаем по поводу захвата участка горной территории на границе с Непалом. Как трудно стало служить на ответственных государственных постах! Даже выполнять обязанности посла, которые раньше казались ему такими простыми – ведь послу не надо принимать самому никаких важных решений – слава богу, телетайп исправно стучит ночи напролет… Зия расшифрует на своей колдовской технике бесконечные столбцы цифр, и они сложатся в слова, которые надо произнести, в меморандумы и ноты, которые надо подписать. Трудно… Нет, не потому, конечно, что он постарел! Просто раньше все было просто – надо было только исполнять волю первого лица, а она была отлита в краткие, четкие и недвусмысленные указания Андрея Андреевича Громыко. А теперь… Советник Медвяник и его организация на Лубянке, генерал Попов и его беспокойные сотрудники с Полежаевской, секретарь парткома Ивашкин с его загранотделом ЦК на Старой площади, министр обороны, министр «среднего машиностроения» (надо ж такой термин придумать для оборонки!)… Да и другие министры… И у каждого – «кремлевская вертушка», штат шифровальщиков и неуемное желание всунуть хоть пальчик в кормушку заграничных военных поставок – ведь сразу открываются огромные возможности: ездить с визитами за рубеж, принимать делегации, подписывать протоколы о намерениях, соглашения и договоры, а потом и контракты, в которых проставлены миллионные суммы. А значит – будут щедрые подарки и от производителей, и от покупателей. Раздолье!

Вот и шлют депеши… «Совпослу. Срочно. Секретно». «А мне-то они зачем нужны? Вот дождусь Игоря в декабре – сын все отпуска проводит там, где служит отец, чтобы провести вместе побольше времени. Сначала молодому человеку было просто интересно, а после смерти матери он, по-видимому, как-то остро осознал, что родители смертны, что мне уже скоро семьдесят… Игорь ничего не говорит, но какая-то особая нежность, раньше проявлявшаяся к матери, теперь сквозит в отношении к отцу. В этом году он приедет со своим другом, Мэлором Стуруа, спецкором «Известий». Они оба учились в МГИМО. Поедем в Симлу, где когда-то была резиденция вице-короля Индии, половим форельку, отдохнем… А потом, ближе к Новому году, полечу в Москву, подлечусь в Кремлевке, потом задержусь на месяц для «консультаций» в МИДе, навещу старых друзей в Москве и во Владивостоке, где когда-то был первым секретарем крайкома. Вот это было время… Не форель ловили, а лосося. Да, возраст…»

Как исподволь подкрадывается старость: у других перемены видишь, а у себя не замечаешь… Клемент Ефремович Ворошилов рассказывал под большим секретом, как однажды на заседании политбюро, когда Берия предложил подвергнуть репрессиям отца Мэлора, Георгия Стуруа, за его мемуары, в которых он хорошо отзывался о Троцком, Сталин сказал: «Чего его репрессировать? Освободить надо от должности Председателя Верховного Совета Грузинской ССР, и все. Выжил из ума старик!» Все изумились, но промолчали – Стуруа был на четыре года моложе Сталина! Сохранился он, правда, не так, как его друг и соратник Анастас Микоян, но стариком точно не выглядел. Забавно, Мэлор любит рассказывать о том, что его отца с Микояном не расстреляли в числе 26 бакинских комиссаров потому, что Георгий Стуруа устроил побег, а к нему присоединился Анастас. А Микоян и не думал бежать. Побега не было вообще. Не расстреляли их англичане просто потому, что из списка стоявших на довольствии в тюрьме их исключили – в связи с болезнью они были переведены в изолятор. А список попал в руки оккупационных властей, и 26 комиссаров были расстреляны… Игорь как-то рассказал анекдот, который имел хождение в МГИМО: «А про Микояна оккупантам было указание: в 27-го не стрелять!» Игорь и Мэлор вообще большие любители анекдотов. Хорошо, что отцы – члены ЦК, можно себе позволить острое словцо. Про Мэлора, кстати, Игорь тоже рассказывал анекдот. Молодой обозреватель «Известий» одним из первых в Москве приобрел за границей спортивный автомобиль. Это был длинный красный «Додж», и так как у Мэлора не было гаража, то стоял он все время у редакции «Известий». Мыть он его не любил, да и некогда было. Вот и появилась в Москве забавная загадка: «Длинный, красный, грязный и всегда стоит. Что это? Нет, неправильно – это автомобиль Стуруа!»

Николай Михайлович привычно кивал головой, слушая ровный поток речи Константина, продолжая думать о своем. Пусть себе читает. Он потом все это прочтет, уже в «сгущенном» варианте, без воды, в записке незаменимого Вила Федоровича. Зная, как не любит принимать решения его шеф, тот каждый день готовил ему «выжимку» из важнейших телеграмм и писем, прибывавших на имя посла, и (только для облегчения работы посла, конечно!) снабжал их «рыбой» – готовыми заготовками ответов.

Пеков вздохнул: «Вил спит и видит себя в расшитом по воротнику и рукавам золотыми дубовыми листьями посольском мундире – военное прошлое дает о себе знать! Он созрел для самостоятельной работы, нет слов, но надо как-нибудь попридержать его до того времени, пока «доброжелатели» в высотном здании на Смоленской площади не проводят меня «на заслуженный отдых». А то без него будет трудно… Молодежь рвется к власти. Нас, «мастодонтов», стараются даже не пускать в столицу. Где это видано, чтобы послы меняли страны, не отсиживая в центральном аппарате хотя бы по году? Ведь я за рубежом уже с 56-го года… 16 лет подряд! Семь лет в Алжире, четыре года в Иране, вот уже пять лет в Индии. А уйдет Андрей Андреевич? Что будет, представляю! И среднее-то поколение уже натворило невесть что… Чего стоят эти решения о расширении МИДа с размещением отделов, курирующих новые, недавно освободившиеся страны, не в специальном здании, а над знаменитым гастрономом на Смоленской площади и над большой аптекой в начале Сивцева Вражка? Смех, да и только! Разве Сталин позволил бы, чтобы святая святых советской дипломатии – департаменты МИДа размещались над магазинами или аптеками. Противно даже вспоминать названия, которые молодые дипломаты дали этим филиалам – «гастромид» и «аптекомид»? Тьфу! Сталин бы…» Николай Михайлович глянул на продолжавшего «жужжать» Константина и вновь окунулся в воспоминания…