Чтение онлайн

В самом деле, в 1914–1915 гг. русская армия, по данным, приводимым И. Клочко, потеряла убитыми и ранеными 45 515 офицеров (61,8% от состава, наибольшие потери), в 1916 г. — 19 411 (26,6%), в 1917 г. — 8459 (11,6%). Понятно, что в пехоте убыль офицеров была наибольшей. В распределении по категориям 51,2% потерь офицеров (37 392 чел.) составляют прапорщики. Так что Первую мировую войну не зря называют «войной прапорщиков».

Маршал Советского Союза А.М. Василевский, ставший офицером в годы Первой мировой войны, так вспоминало своем обучении в Алексеевском военном училище: «Обучали нас, почти не учитывая требований шедшей войны, по устаревшим программам. Нас не знакомили даже с военными действиями в условиях полевых заграждений, с новыми типами тяжелой артиллерии, с различными заграничными системами ручных гранат (кроме русской жестяной «бутылочки») и элементарными основами применения на войне автомобилей и авиации. Почти не знакомили и с принципами взаимодействия родов войск. Не только классные, но и полевые занятия носили больше теоретический, чем практический характер. Зато много внимания уделялось строевой муштре.

После Русско-японской войны иностранцы говорили, что «русские умеют умирать, да только… бестолково»… Правда, в нашей роте полевое обучение, благодаря капитану Ткачуку, побывавшему на фронте, было поставлено значительно лучше, чем в других. Пособия, которыми мы пользовались, устарели. Но и в царской армии были люди, которые понимали необходимость перемен в учебном процессе. Одним из них являлся генерал-лейтенант В.И. Малинко. В 1915 году появилось его «Пособие для подготовки на чин прапорщика пехоты, кавалерии и артиллерии». В нем довольно умело были скомпонованы важнейшие сведения из курсов военной администрации, тактики, артиллерии, стрелкового дела, военно-инженерного дела и топографии. Но пособие вышло в свет уже после того, как я окончил училище». Отчасти о том же писал Д.М. Карбышев: «В учебнике Н. Коханова «Полевая фортификация» для пехотных училищ, изданном в 1915 году… приводятся сложные чертежи окопов для колесных пулеметов, уже в поле упраздненных; орудийные окопы, с которыми пехотным офицерам дела иметь не приходилось, засеки, волчьи ямы, фугасы и как венец, во всей своей красе редут с равновесием выемок и насыпей», то есть приводились уже не применяемые формы.

Однако в конце 1916 г. генерал Брусилов в интервью корреспонденту «Русского слова» говорил: «Надо отдать справедливость вновь вышедшим прапорщикам. Многие показали себя, безусловно, на высоте положения и с честью командовали не только ротами, но и батальонами». Это мнение подтверждают многочисленные примеры из опыта хотя бы Брусиловского наступления.

Характерен эпизод того же 1916 года, упоминаемый А.М. Василевским: «Однажды генерал Келлер потребовал для охраны своего штаба, разместившегося в Ким-полунге, пехотный батальон. Наш 409-й полк, находившийся в резерве, оказался подчиненным ему. Послали первый батальон, во главе которого после потери в боях большого числа офицеров оказался я. Прибываю в расположение кавкорпуса и докладываю начальнику штаба. Тот удивленно смотрит на меня, интересуется, сколько мне лет (мне шел тогда 22-й год), и уходит в другую комнату здания. Оттуда выходит Келлер, человек огромного роста, с улыбкой смотрит на меня, затем берет мою голову в свои ручищи и басит: «Еще два года войны, и все вчерашние прапорщики станут у нас генералами!» (А через два года начнется Гражданская война, в ходе которой «вчерашние прапорщики» и правда командовали дивизиями, армиями и даже бывали Верховными Главнокомандующими. — С. Ф.)

Вместе с этим в войну широко применялась практика производства в офицеры за боевые заслуги особо отличившихся унтер-офицеров непосредственно на фронте, даже без прохождения курса школы прапорщиков.

Многие исследователи, кстати, считают «демократизацию» офицерского корпуса в ходе войны одной из главных причин «принятия армией» Февральской революции. Однако процесс «демократизации», а точнее, избавления от сословной ограниченности, начался задолго до войны. Так, на 1906 г. доля различных сословий среди обучавшихся в военных училищах составляла:

То есть еще до войны офицерский состав — особенно армейские офицеры — был достаточно «разночинным». В ходе войны этот процесс пошел много быстрее. К 1917 г. численность довоенных кадровых офицеров по отношению к офицерам военного времени составляла 10–12%. Сословный состав офицерского корпуса изменился еще более радикально: дети дворян составляли уже только 15,6%, мещане — 23,4%, более половины приходилось на рабочих, мастеровых, крестьян. В офицерском корпусе увеличилась доля выходцев из «недворянской интеллигенции» (врачи, учителя, техники, мелкие чиновники и т.п.), но эта «демократизация» не обязательно сопровождалась проникновением в части «демократических» идей. Скорее они проникали извне, поскольку действующая армия связана с тылом множеством нитей.

Кадетские корпуса во время войны функционировали в обычном режиме, и их выпускники пополняли военные училища и школы прапорщиков. В течение войны основной упор при подготовке командного состава делался на подготовку офицеров пехоты, и к октябрю 1917 г. в пехоте образовался сверхкомплект офицеров (более 17 тыс. человек), в то время как в других родах войск ощущался их недостаток. Учитывая сверхкомплект офицеров с посредственной подготовкой, в августе — сентябре 1917 г. военное ведомство пошло на частичное закрытие школ прапорщиков при запасных пехотных бригадах, а с октября 1917 г. стали закрываться и курсы подготовки офицеров в военных училищах.

Кадровые офицеры, долго остававшиеся в тылу, хорошо знали службу, но не были знакомы с тем, чего требует современный фронт. Так, Брусилов писал, что переданный ему «гвардейский отряд, великолепный по составу офицеров и солдат, очень самолюбивых и обладавших высоким боевым духом, терпел значительный урон без пользы для дела потому, что их высшие начальники не соответствовали своему назначению. Находясь долго в резерве, они отстали от своих армейских товарищей в технике управления войсками при современной боевой обстановке, и позиционная война, которая за это время выработала очень много своеобразных сноровок, им была неизвестна. Во время же самих боевых действий начать знакомиться со своим делом — поздно, тем более что противник был опытный».

Между тем в боевых условиях пришлось значительно упростить правила производства офицеров в следующие чины. Так, в пехоте обер-офицеры производились в следующие чины после 4-месячной службы. Чин подполковника можно было получить после 2-месячного командования ротой. В отдельных случаях, как поощрение, следующий чин могли дать при возвращении в строй после второго ранения.

Но вопрос о профессиональной подготовке офицеров не снимался. В особенности в связи с ростом в пехоте «технических средств», к каковым тогда относили и пулеметы, и бомбометы. Но если для бомбометных (пулеметных) частей можно было брать офицеров-артиллеристов, то пулеметному делу нужно было усиленно учить пехотных офицеров. И летом 1917 г. уже в Офицерской стрелковой школе создали офицерские пулеметные курсы.

Всего за весь период войны в пехоте было заново сформировано более 700 пехотных и стрелковых полков, которые стали основой комплектования: 36 стрелковых и пехотных дивизий второй очереди, 34 пехотных и стрелковых дивизий третьей очереди (начали формироваться с весны 1915 г. из ополченцев и новобранцев после их 4–6-месячной подготовки, причем из-за недостатка артиллерии в этот период дивизии получали вместо артиллерийских бригад дивизионы), 75 пехотных и стрелковых дивизий четвертой очереди. О последних стоит сказать особо. В начале 1917 г. генерал В.И. Гурко, временно исполнявший должность начальника Штаба Верховного Главнокомандующего, для увеличения числа пехотных дивизий начал перевод штатов пехотных полков с 4-батальонного на 3-батальонный состав и соответственно уменьшил число орудий в дивизии.

Однако в тех условиях это не увеличило гибкость пехотных соединений, а привело к их «раздергиванию», новые дивизии не успевали получить ни необходимых подразделений обеспечения, ни сколько-нибудь соответствующей подготовки. К тому же командиры дивизий, откуда забирались батальоны для «третьих дивизий», естественно, отдавали туда не «лучший материал». Наложив это на ситуацию, сложившуюся в России и в армии после Февральской революции, становится ясно, что ценность этих дивизий была очень невелика. «Положение было настолько остро, — вспоминал А.И. Деникин, — что Ставка вынуждена была в мае дать разрешение фронтам расформировать те из третьих дивизий, которые окажутся мало боеспособными, обращая их на пополнение кадровых; мера эта, однако, почти не применялась, встретив сильное противодействие в частях, тронутых уже революционным движением». Боевые качества дивизий четвертой очереди были низкими, и в боевых действиях они практически не участвовали, а с осени 1917 г., с началом вынужденной демобилизации из армии солдат старших возрастов, началось их расформирование. Это увольнение тот же Деникин упоминает сразу за «третьими дивизиями» как меру, «ослабившую значительно ряды армии». Формально она должна была помочь тылу рабочей силой — прежде всего на сельскохозяйственных работах — и затронуть внутренние округа. На деле это вызвало ослабление полков, сформированных из запасных, и стало лишним поводом для ухода с фронта солдат старших возрастов — на работах в тылу они не появлялись, в части уже не возвращались. Но, как мы увидим далее, к тому времени этих солдат уже не могли обеспечить продовольствием.