Чтение онлайн

И вот здесь подстерегает опасность. Сегодня отсутствуют новые Большие Идеи. Сколь угодно много и громко можно рассуждать о повышении финансирования, об инвестициях в интеллектуальный капитал, но при отсутствии оригинальных идей эти рассуждения несбыточны. В 2009 году во время кризиса инвестиционный гуру Уоррен Баффетт, который, как считается, принимает исключительно правильные решения, наслушавшись разговоров о выходе из кризиса с помощью интеллектуального штурма, вложил свои деньги в железные дороги и угольные шахты – в то, что всегда было и будет востребовано. Аналитики восприняли этот шаг как очень плохой сигнал, свидетельствующий о том, что интеллектуальная сфера, а вместе с нею культура и образование – не лучшие активы для вложения капитала.

В России ситуация при всей близости к западным мыслительным и социально-практическим моделям все же иная. У нас слишком значимо место культуры в качестве идеологической составляющей социального общежития.

Повторимся: культура у нас традиционно воспринималась в качестве духовного советчика, идеологического знамени, заменителя философии и религии. Все же трудно предположить, чтобы российский Баффетт стал инвестировать средства в культуру. Речь идет не о частных акциях эффектного вспомоществования (престижные музеи, оркестры-бренды, галереи), а о масштабном проекте, который может и должен в будущем принести реальную прибыль. Причина здесь в том, что культура в нашей стране всегда воспринималась чем угодно – идеологией, духовностью и т. д., но никогда в качестве инвестиционного актива.

Курс на выживание?

Сегодня классическая культура относится к классу активов, имеющих отрицательную стоимость. С каждым годом на формальную поддержку классики расходуется красивых слов и денег больше, чем для определения ее новых возможностей. Сейчас нельзя втягиваться в глухую футлярную оборону. Пушкина необходимо вывести из-под номенклатурной опеки и искать новые возможности его роста. Проблема кризисной ситуации заключается в том, что государство настроилось на поддержку выживания классики, и ищет решения, направленные только на эту акцию. Видится необходимым обозначить краткосрочные и долгосрочные цели, определить наиболее эффективные инструменты, наметить основные перспективные стратегии.

В советскую эпоху культура идеально соответствовала централизованному плану формирования человека будущего. Сегодня главенствующими стали вопросы экономической прагматики, поэтому классике сложно найти свою нишу в формирующейся идеологии.

В настоящее время большой государственный магазин (это предприятие совсем не культурного обслуживания) предлагает скучный по расцветке товар «узнай и полюби Пушкина побольше», делая ставку на традиционный спрос – «знание, нужное для души» и т. п., и работает почти без посетителей.

Этот магазин почти исправно работал в советское время. Благодаря государственной политике массовых библиотек и массовых тиражей, нация совершала прорыв к родной классике. Читающая пролетарская и крестьянская молодежь получила возможность идентифицировать себя с людьми дворянской культуры, наделенными сложными чувствами и неоднозначными мыслями. Советские школьники воображали себя героями классических произведений, спорили, на кого нужно быть похожими, выбирали литературные ориентиры жизни. Это был весьма опасный подход по интеграции классического слова в советскую современность, но он преследовал очень важную задачу. Система культурного образования утверждала: если высокие идеалы и помыслы доступны каждому, то все равны в высоких устремлениях, поэтому наблюдаемые в жизни социальные издержки и несправедливости должны восприниматься как временные и непременно преодолимые.

Хватит трындеть о духовности

Сегодня разговоры о духовности, о самой читающей стране уступили место новым приоритетам, во многом надиктованным западными экономическими моделями. Отметим, устаревшими.

В свое время Макс Вебер описал идеальный тип экономического человека, мораль которого питалась духовно аскетическими мотивами. Сегодня героический экономизм протестантского образца выродился в стремление к успеху ради успеха. В сфере культурного производства произошла переориентация собственно с произведения (факт искусства, который некогда являлся образцом для подражания) на проект, то есть стратегию продвижения продукта на рынке. Сам продукт виртуализировался. Наиболее отчетливо эта ситуация проявилась в изобразительном искусстве, из которого исчез предмет – картина или скульптура. Его заменили акции и жесты. Та же спекулятивная стратегия успеха наблюдается в музыке, главным творцом которого становится продюсер. Писатель превратился в агента культуры, участника прямых рыночных сделок по продажам.

Мы живем в мире броских образов и брендов. Даже те, кто не выпивает, разбираются в семиотике виски. Водка ассоциируется с теплой плебейской компанией, виски – с высокомерием и снобизмом и т. д. А вот Пушкин сегодня почти ни с чем не ассоциируется. Деградация мифологического образа очевидна. Для подавляющего большинства россиян он вызывает память о школьной программе, но о ней стараются вспоминать значительно реже, чем само собой вспоминается о водке или виски.

Идея спасительного потенциала русской литературы вступила в зону турбулентности уже в восьмидесятые годы ХХ века. «Что помешает человеку, дойдя до границы вселенной, бросить копье дальше?» – задавались вопросом древние римляне. Сейчас сложилась ситуация, когда копье усилий по реанимации классики бросать некуда. Точнее, копье полетит по траектории опустошенных идей.

Сегодня читать Пушкина все равно что осознавать пропажу какой-то дарованной им мысли, которую мы не услышали.

Когда сиюминутность скалится хаосом, даже тихое умное слово – не поза, а манифест. Оно сильно не пафосом, а меткостью попадания скальпеля. Пушкину не о чем говорить с нашей эпохой. Этот спорный и беспощадный тезис легко опровергаем. Пушкинский опыт поэзии – праздничный и праздный, витальный и меланхоличный, равно применимый для тихостной рефлексии, как и для карнавального действа. Пушкину нельзя придать остервенелое социальное содержание. Когда слово Пушкина ставят в красный угол официальных празднеств, оно делается карикатурным. Потому что нельзя служить комментарием к текстам, являющимся социально-пафосными, но лишенными смысла.

Речь все же о Пушкине

Модернизация классики должна быть многоуровневой. Пушкина нужно сделать человеком без идеологической анкеты, заполненной в отделе кадров профессиональных пушкиноведов. Чтобы не было известно, когда он жил и умер, если умер вообще. Да любую биографию можно придумать Пушкину. Чем хуже Гомер, у которого апокрифическая судьба?

Пусть это будет консерватор и авантюрист, человек, живший ради опасностей и славы. Пусть это будет человек с неординарной экзистенцией и самой банальной судьбой. Или наоборот. Живущий в эпоху, беременную самыми пошлыми идеями. Может, следует его прописать во времени героизма и титанов. Пусть поклонник Пушкина прельстится высокой классикой имперского стиля мышления или прослезится. Пушкина необходимо возвратить самому банальному человеку, которого большинство. Человек нуждается в слове, и не желает его брать оттуда, где все опошлено школьным курсом литературы.

Человек немотствует. Ему легко порвать криком рубашку души. Но выразить ее добротным словом не удается – слишком слаба мускулатура воли и слова. Современный человек утратил инстинкт говорения, азарт создания свежей мысли, не испытывает рефлексии по поводу собственной речи. Слово Пушкина – та счастливая идея, редко кому приходящая на ум. Речь Пушкина может вывести человека из-под контроля закона всемирного финансового тяготения. Ох, как это верно! А как же быть с театрами, консерваториями, домами музыки и балета – не со всеми, конечно, а с теми, кто хоть отчасти соответствует высоким стандартам классического искусства? Они для избранных. Или для бескомпромиссных поклонников, изыскивающих средства и возможности.

Основная часть общества очень необеспеченна и неплатежеспособна, ей нужны товары первой необходимости и простые культурные услуги за скромные деньги. Это полемическая реплика к популярной недавно сентенции о том, что мы не такие богатые, чтобы покупать дешевые вещи. Кризисное время показало: мы не такие богатые, чтобы покупать (точка. Конец мысли).

Инерционность свернем в трубочку, затем…

Безусловно, можно говорить о потере школой, вузовским образованием и интеллигенцией социального статуса, об ориентированности СМИ на малообразованную аудиторию. Все это так. Но любое подобное заявление должно заканчиваться ремаркой: «Занавес. Все рассаживаются заново и начинают серьезно обсуждать проблему». Все всё понимают, обвинения в бездуховности нации звучат повсеместно, однако завершаются они всегда традиционно – призывами поднимать духовность.