Чтение онлайн

106

которому открыт архив Иностранной коллегии, двоим и в одно и то же время поручать подобное дело было бы неуместно” 172. Бенкендорф успокаивает Полевого: “По моему мнению посещение архивов не может заключать в себе особенной для вас важности, ибо (...) обладая в такой степени умом просвещенным и познаниями глубокими, вы не можете иметь необходимой надобности прибегать к подобным вспомогательным средствам” 173. Это непосредственно относилось и к Пушкину - от него тоже ждали скороспелую парадную историю, а не серьезное историческое исследование.

Сложное настроение поэта передается и в его публицистике. В статье ““История поэзии” С.П.Шевырева” Пушкин в резких тонах критикует Европу, переходя от литературных оценок к чисто политическим: “Франция, средоточие Европы, представительница жизни общественной, жизни все вместе эгоистической и народной. В ней наука и поэзия - не цели, а средства. Народ (...) властвует со всей отвратительной властию демокрации. В нем все признаки невежества - презрение к чужому, спесь необузданная и решительная” (XII,65,66). По главное, поэт определяет основной принцип своего отношения к историческому материалу, говоря о Шевыреве, что “он избирает способ изложения исторический - и поделом: таким образом, придает он науке заманчивость рассказа” (XII,65).

19 февраля 1836 года сестра поэта пишет мужу: “Александр завтра едет в Москву с Иваном Гончаровым. Он совершает эту поездку только на две недели ради своих литературных дел” 174. Это подтверждает, что Пушкин прекратил свои занятия “Историей Петра” и занялся изданием журнала. Но поездка отложилась из-за болезни, а затем и смерти матери. 25 февраля Вяземский сообщает И.И.Дмитриеву, что нашлась “Политическая записка о России, писанная Н. М. Карамзиным в 1810 году” 175. Интересно, что “нашлась” она как раз ко времени издания первого номера “Современника”, как будто ждала своего часа в “портфеле” самого редактора.

Среди прочих произведений, опубликованных поэтом в этом

107

журнале, была статья о “Собрании сочинений Георгия Кониского, архиепископа Белорусского”, в которой Пушкин, начав с освещения духовного пути владыки Георгия, как уже говорилось, изложил основной метод своих исторических занятий. Пушкин демонстрирует его действие, объясняя причину успешной деятельности священника и историка: “Видно, что сердце дворянина еще бьется в нем под иноческою рясою. (Кониский происходил от старинного шляхетского роду и этим вовсе не пренебрегал)” (XII, 19). Поэт опять привлекает внимание читателей к главной теме своего исторического исследования. Вместе с тем он заранее оговаривает трудность пути, выбранного героем статьи, а затем и самим автором: “Как историк Георгий Кониский еще не оценен по достоинству, ибо счастливый мадригал приносит иногда более славы, нежели создание истинно высокое, редко понятное для записных ценителей ума человеческого и мало доступное для большего числа читателей” (XII,24).

Статья “Александр Радищев”, которую поэт писал тогда же, заканчивается христианским определением истины: “...нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви” (XII,36), хорошо объясняющим характер пушкинского историзма. В письме к Языкову из Михайловского, где Пушкин оказался по случаю похорон матери, он просил: “Пришлите мне, ради бога, стих об Алексее божием человеке и еще какую-нибудь легенду. Нужно” (XVI,105).

28 апреля 1836 года вышло цензурное разрешение на печатание статьи “Российская Академия” с упоминанием “О сочинении Карамзина “Древняя и новая Россия””. Появилась надежда на публикацию самой “Записки”, а после нее и “Медного всадника”.

На следующий день поэт выезжает в Москву для занятий в архиве Коллегии иностранных дел, но, как можно судить из писем к жене, серьезно к ним не приступал. 6 мая - “Вот уже три дня как я в Москве, и все еще ничего не сделал: Архива не видал, с книгопродавцами не сторговался” (XVI, 1190), 11 мая - “Жизнь моя пребеспутная. Дома не сижу - в архиве не роюсь” (XVI, 1193). И только спустя десять дней после приезда: “В архивах я был и принужден буду опять в них зарыться месяцев

108

на 6” (XVI,1196). Не найдя в Москве то, что мото стать причиной для самостоятельного, без разрешения царя, опубликования “Записок Моро-де-Бразе” - собственноручное письмо Петра, посланное им из-под Прута в 1711 году, - Пушкин решил отложить все занятия “Историей Петра” до лучшего времени. Его беспокоила судьба “Современника”, которая по-прежнему оставалась неясной. “У меня у самого душа в пятки уходит, как вспомню, что я журналист (...) Черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!” (XVI,1197), - писал он жене перед возвращением в Петербург.

Вместе с тем, появление Пушкина в старой столице не могло не вызвать вопрос о цели его прибытия, и поскольку поэт официально находился в служебной командировке для занятий Петром, это и стало основной темой его разговоров. “У них шел очень оживленный разговор, что писать из русской истории. Поэт говорил о многих сюжетах из истории Петра Великого”176, - рассказывает художник Дурнов о встрече Пушкина с К.Брюлловым. “У нас здесь Пушкин. Он очень занят своим Петром Великим. Его книга придется как раз кстати, когда будет разрушено все дело Петра Великого: она явится надгробным словом ему”177, - писал Чаадаев А.И.Тургеневу. Нет сомнения в том, что философ точно передает смысл сказанного поэтом. На этом фоне свидетельство Щепкина становится более понятным: “Вот что мне самому сказал Пушкин: “Я разобрал теперь много материалов о Петре и никогда не напишу его истории, потому что есть много фактов, которых я никак не могу согласить с личным моим к нему уважением””178. Однако и здесь Пушкин пользуется отговоркой, принятой им для общего пользования. По слухам, он уже около пяти лет занимался “Историей Петра” и многие, вероятно, интересовались результатом его работы. Сказать о том, что черновой вариант ее готов, Пушкин не мог, поскольку это сразу стало бы достоянием гласности и было бы передано царю. Оставалось придерживаться формы, высказанной им еще в 1833 году в разговоре с Далем, на тот момент отражающей истинное положение дел с “Историей”,

Перед самой смертью поэта историк Келлер получил тот же

109

дежурный ответ, который стал впоследствии рассматриваться исследователями как самокритика Пушкина: “Александр Сергеевич на вопрос мой, скоро ли мы будем иметь удовольствие прочесть произведение его о Петре, отвечал: “Я до сих пор ничего еще не написал, занимался единственно собиранием материалов: хочу составить себе идею обо всем труде, потом напишу историю Петра в год или в течение полугода и стану исправлять по документам””179. Для Пушкина Келлер не просто историк и частное лицо, он - официально назначенный царем переводчик записок Гордона о Петре I. Пушкин вынужден говорить с учетом того, что общий смысл разговора может быть передан царю. Поэт намеренно скрывает факт существования черновой рукописи “Истории Петра”, как в случае с “Историей Пугачева”, но вместе с тем охотно говорит о возможности ее скорой публикации и общем итоге исследования: “Об этом государе,- сказал он между прочим,- можно написать более, чем об истории России вообще. Одно из затруднений составить историю его состоит в том, что многие писатели, недоброжелательствуя ему, представляли разные события в искаженном виде, другие с пристрастием осыпали похвалами все его действия”180. Пушкин дает понять, что пишет взвешенную и добротную книгу И все же он не удерживается от того, чтобы не выразить свое личное отношение к Петру: “Он раскрыл мне страницу английской книги, записок Брюса о Петре Великом, в котором упоминается об отраве царе<вича> Алексея Петровича, приговаривая: “Вот как тогда дела делались’” 181.

В том же духе была выдержана и беседа поэта с Леве-Веймаром: “История Петра Великого, которую составлял Пушкин по приказанию императора, должна была быть удивительной книгой. Пушкин посетил все архивы Петербурга и Москвы (...) Взгляды Пушкина на основание Петербурга были совершенно новы и обнаруживали в нем скорее великого и глубокого историка, нежели поэта. Он не скрывал между тем серьезного смущения, которое он испытывал при мысли, что ему встретятся большие затруднения показать русскому народу Петра Великого таким, каким он был в первые годы своего царствования, когда он с яростью приносил все в жертву своей цели. Но как великолепно проследил Пушкин эволюцию

110

этого великого характера и с какой радостью, с каким удовольствием правдивого историка он показывал нам государя, который когда-то разбивал зубы не желавшим отвечать на его допросах и который смягчился настолько к своей старости, что советовал не оскорблять “даже словами” мятежников, приходивших просить у него милости” 182. Конечно, разговаривая с иностранцем, Пушкин избегает резких оценок и находит оправдание тем поступкам реформатора, которые в разговоре с соотечественником безоговорочно осудил бы. Вместе с тем, он раскован и охотно говорит о замысле всей книги. Как будет ясно из дальнейшего анализа текста “Истории Петра”, Пушкин на самом деле не видел принципиальных изменений в поведении самодержца ни в зрелом возрасте, ни в дни кончины. Между тем поэт обладал уже печальным опытом первой исторической публикации о Пугачеве: “Сказано было, что “История Пугачевского бунта” не открыла ничего нового, неизвестного”(IX,389). В июне-июле Пушкин пишет статью “Об истории Пугачевского бунта”, пытаясь опровергнуть это утверждение, ссылаясь на то, что вообще “вся эта эпоха была худо известна”. Выход новою исторического произведения мог бы заглушить пересуды, но осложнившиеся отношения с властью мешали тому.

О глубине разрыва между поэтом и царем можно судить по пушкинской статье “Вольтер”, написанной этим же летом: “...настоящее место писателя есть его ученый кабинет и что, наконец, независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и над бурями судьбы” (XII,81). Поэт пытается отредактировать “Медный всадник” с учетом царских помет, но останавливается, понимая, что это невозможно, и переписывает поэму в прежнем виде для представления к общей цензуре. Одновременно он пишет известный поэтический цикл, в котором духовная сторона жизни, казалось бы, полностью овладевает поэтом. Но уже 1 сентября Пушкин получает известие о запрете статьи, посвященной Радищеву и предназначенной для “Современника”. В ней тоже содержалась попытка миротворства. Поэт слегка коснулся темы Петра, назвав его законы строгими, а не жестокими, и привел