Чтение онлайн

В конце раздела поэт напоминает о переменах, которые наступили вслед за подавлением Пугачевского бунта, намекая на то, что и Николаю не мешало бы сделать что-то для безопасности государственной власти. Приблизительно о том же Пушкин говорил и великому князю Михаилу Павловичу - случись новое возмущение, подобное декабрьскому или пугачевскому, и правительству не на кого будет опереться. Правда, поэт уже мало верил в способность власти прислушаться к мнению подданных: “Я успел сказать ему многое. Дай бог, чтобы слова мои произвели хоть каплю добра!”. Интересно и общее замечание Пушкина: “Вы истинный член вашей семьи. Все Романовы - революционеры и уравнители”(ХII,355). Поэт ставил в один ряд Николая и предка-реформатора, подчеркивая, что, по существу, царь никогда не отличался от реального Петра, а должен был, хотя бы настолько, насколько XIX век отличался от XVIII века - должен был изменяться. Пафос пушкинского раздражения “наследниками Великогo” 166 как раз и заключался в том, что они “пошли суеверно по его следам”, а не принялись, с энергией предка исправлять то зло, которое он причинил России. При этом поэт шел от обратного: преувеличивая заслуги реформатора, он наталкивал царя на мысль действовать столь

96

же самостоятельно. Но тот оказался глух, и Пушкину оставался один путь - обратится к общественному мнению и таким образом оказать давление на правительство.

Публикуя в декабре 1834 года вступление к “Медному всаднику” под заглавием “Петербург. Отрывок из поэмы”, поэт вроде бы не изменял своим прежним взглядам времен “Стансов”, но многоточие вместо строфы, сопоставляющей Москву и Петербург, говорило о том, что проблемы с властью у него существуют. В то же время Пушкин окончательно определился, какой он будет писать “Историю Петра”. Герой петровской России в образе сумасшедшего Евгения был найден. Оставалось лишь вывести героя к читателю, рассказать об исторических причинах его несчастий - написать подлинную “Историю Петра”. Последняя запись Пушкина в дневнике начинается словами: “С генваря очень я занят Петром”(ХII,336). Попов и Фейнберг рассматривают их как свидетельство начала исследовательской работы поэта. Но скорее всего Пушкин говорит о ее ускоренном продолжении, поскольку интонационное и смысловое ударение фразы приходится на слово “очень”. Здесь же Пушкин касается и своих затруднений: “В публике очень бранят моего Пугачева, а что хуже - не покупают” (XII,337). Деньги помогли бы Пушкину выплатить долг царю и, вероятно, хотя и не без скандала, уйти в отставку. Последнее обстоятельство делало и эту возможность неосуществимой. Оставалось в самые кратчайшие сроки закончить “Историю Петра”.

Между тем, давление на поэта усиливалось. Желание Пушкина переиздать “Анджело” без цензурных изъятий было оставлено без внимания, хотя поэт в начале апреля ради этого добивался личной встречи с Бенкендорфом. Еще раньше общая цензура не пропустила в полном объеме “Сказку о золотом петушке”. Все это вряд ли способствовало сближению взглядов властей и историографа Петра. 2 мая 1835 года Пушкин вновь пишет в письме к Павлищеву: “... дела мои не в хорошем состоянии. Думаю оставить Петербург и ехать в

97

деревню, если только этим не навлеку на себя неудовольствие” (XVI,24). Следом Пушкин совершает, казалось бы, необъяснимую поездку в Михайловское и возвращается на следующий день после рождения сына Григория. Вряд ли можно говорить о том, что в этих условиях поэт продолжал усиленно работать над “Историей Петра”. Скорее всего, к этому времени она вновь приостанавливается.

Пушкин предпринимает последнюю попытку договориться с властью. Он пишет письмо Бенкендорфу, в котором подробно описывает свои затруднения, и возвращается к просьбе издавать газету, как необходимое условие продолжения работы над “Историей Петра”: “Я проживаю в Петербурге, где благодаря его величеству могу предаваться занятиям более важным и более отвечающим моему вкусу, но жизнь, которую я веду, вызывающая расходы, и дела семьи, крайне расстроенные, ставят меня в необходимость либо оставить исторические труды, которые стали мне дороги, либо прибегнуть к щедротам государя, на которые я не имею никаких других прав, кроме тех благодеяний, коими он меня уже осыпал. Газета мне дает возможность жить в Петербурге и выполнять священные обязательства. Итак, я хотел бы быть издателем газеты, во всем сходной с “Северной пчелой”” (XVI,29).

Вероятно, Пушкин чувствовал, что получит отказ, который, как явствует из следующего письма к Бенкендорфу, последовал немедленно. Это давало ему возможность выбирать - либо уходить в отставку, либо открыто просить у царя финансовой помощи, о чем сначала Пушкин написал в черновом письме: “...я вижу себя вынужденным прибегнуть к щедротам государя, который теперь является моей единственной надеждой (...) Чтобы уплатить все мои долги и иметь возможность жить, устроить дела моей семьи и наконец без помех и хлопот предаться своим историческим работам и своим занятиям, мне было бы достаточно получить взаймы 100000 р. Но в России это невозможно. Государь (...) соизволив принять меня на службу, милостиво назначил мне 5000 р. жалованья. Эта сумма представляет собой проценты с капитала в 125000.

98

Если бы вместо жалованья его величество соблаговолил дать мне этот капитал в виде займа на 10 лет и без процентов, - я был бы совершенно счастлив и спокоен” (XVI,27,28). В итоге два варинта соединились в текст с прозрачным смыслом: “Мой постоянный доход - это жалованье, которое государь соизволил мне назначить. В работе ради хлеба насущного, конечно, нет ничего для меня унизительного; но, привыкнув к независимости, я совершенно не умею писать ради денег; и одна мысль об этом приводит меня в полное бездействие. Жизнь в Петербурге ужасающе дорога. До сих пор я довольно равнодушно смотрел на расходы, которые я вынужден был делать, так как политическая и литературная газета - предприятие чисто торговое -сразу дала бы мне средство получить от 30 до 40 тысяч дохода. Однако дело это причиняло мне такое отвращение, что я намеревался взяться за него лишь при последней крайности (...).Три или четыре года уединенной жизни в деревне снова дадут мне возможность по возвращении в Петербург возобновить занятия, которыми я пока еще обязан милостям его величества” (XVI,27,28).

Царь хорошо знал, что “История Пугачева” не принесла доход, что служебное жалованье Пушкина не обеспечивало ему жизнь в Петербурге, а любой побочный труд, с целью заработка, отнимал время и внимание от “Истории Петра”. Вместе с тем, поэт уже три с половиной года находился на службе, но так ничего и не представил из своей работы. Дать ему возможность издавать газету означало фактическое согласие с замедлением работы над “Историей Петра”, отправить в отставку - признать поражение. И царь как бы соглашается с последним. В ответ Пушкин, как и годом раньше, просит оставить за собой право пользоваться архивами. Просьба довольно странная, если учесть, что поэт собирался жить в деревне. Очевидно, что в основе всех переговоров об отпуске и отставке лежало не только материальное затруднение Пушкина, но и желание освободиться от опеки власти и сохранить за собой право самостоятельно заниматься “Историей Петра”. Но царь, как и следовало ожидать, понял намерение поэта и ответил отказом.

99

22 июля 1835 года Пушкин пишет письмо Бенкендорфу, в котором подчеркивает неизбежность выбора, стоящего перед ним: “...либо удалиться в деревню, либо единовременно занять крупную сумму денег. Но последний исход почти невозможен в России (...) мне невозможно просить чего-либо” (XVI,33). В ответ власть решает “милостиво” поддержать поэта, но так, что бы это, по ее мнению, не расслабило его. Десять тысяч, выделенные царем, лишь на некоторое время откладывали решение финансовых проблем поэта, но ничего собственно не меняли. Пушкин вновь пишет письмо Бенкендорфу с просьбой о единовременном выделении 30 тыс., с учетом выделенных царем и приостановки выплаты жалованья.

Одновременно поэт начинает писать биографию Байрона, где уже в самом начале приводит следующее рассуждение: “Говорят, что Байрон своею родословной дорожил более, чем своими творениями. Чувство весьма понятное! Блеск его предков и почести, которые наследовал он от них, возвышали поэта: напротив того, слава, им самим приобретенная, нанесла ему и мелочные оскорбления, часто унижавшие благородного барона, предавая имя его на произвол молве” (XI,275). Тема упадка дворянства по-прежнему занимает основное внимание поэта.

Окончательный итог истории с отставкой Пушкин подводит в письме к министру финансов Канкрину 6 сентября: “Вследствие домашних обстоятельств принужден я был проситься в отставку, дабы ехать в деревню на несколько лет. Государь император весьма милостиво изволил сказать, что он не хочет отрывать меня от моих исторических трудов, и приказал выдать мне 10000 рублей как вспоможение. Этой суммы недостаточно было для поправления моего состоянии. (...) из Государственного казначейства выдано мне вместо 30000 р. только 18000, за вычетом разных процентов и 10000 (десяти тысяч рублей), выданных мне заимообразно на напечатание одной книги. Таким образом, я более чем когда-нибудь нахожусь в стесненном положении, ибо принужден оставаться в Петербурге, с долгами недоплаченными и лишенный 5000 рублей жалования. Осмеливаюсь просить Ваше

100

сиятельство о разрешении получить мне сполна сумму, о которой принужден и был просить государя, и о позволении платить проценты с суммы, в 1834 году выданной мне, пока обстоятельства дозволят мне внести оную сполна” (XVI,46,47).

На другой день Пушкин уезжает в Михайловское, где пробыв до 23 октября, практически ничего нового не написал. Свое состояние он точно определяет в письмах к жене: “...о чем я думаю? Вот о чем: чем нам жить будет? (...) Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты” (XVI,48), “Вообрази, что до сих пор не написал я ни строчки; а все потому, что неспокоен” (XVI,50). То же самое он повторяет в письме к Плетневу: “...такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось. Пишу, через пень колоду валю. Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем не спокоен” (XVI,56). Правда, при возвращении в Петербург Пушкин узнал, что его просьба, переданная царю через министра финансов, была удовлетворена в счет будущего жалования 167. Можно было подумать и об издании альманаха, который уже обсуждался в письме к Плетневу из Михайловского. Принято думать, что желание Пушкина издавать свой журнал связано прежде всего со стремлением поэта иметь собственный “типографический снаряд”. Это верно, но нельзя не учитывать и финансовую сторону дела. “Денежные мои обстоятельства плохи - я принужден был приняться за журнал. Не ведаю, как еще пойдет” (XVI,73),- писал он чуть позже Нащокину. В связи с неудачей “Истории Пугачева” и увеличением долга перед государством поэту ничего не оставалось, как попытаться крупно заработать на самостоятельном издании журнала. Но обратиться с новой просьбой к властям без какого-либо повода Пушкин не мог. Он, вероятно, собирается форсировать работу над “Историей Петра”, о чем свидетельствует письмо сестры поэта мужу от 6 декабря: “Александр уезжает в Москву на два месяца или даже более, как он полагает. Он уверяет, что должен туда ехать, чтобы рыться в архивах. Ты знаешь, что он пишет историю Петра Великого”168.