Чтение онлайн

— Хозяйка! — говоритъ Горловъ вслухъ, забывъ, что Аннушка давно умерла. — Да ты хоть бы однажды одумалась, полоумная, по какимъ причинамъ ты живешь? Что ты все суешься, дура?

Воспаленные глаза Горлова неподвижно смотрли на огонь, и все лицо его выражало ненависть: онъ припоминалъ и соединялъ все гнусное изъ жизни своей деревни… Но, въ сущности, онъ жаллъ ее отъ всего сердца, любилъ, былъ до могилы привязанъ къ ней, къ этой несчастной стран, которую оглушили, изувчили. Тогда появлялся Мишка, какъ живой, и на лиц Горлова появлялась невыразимая жалость.

— Мишка! — говорилъ Горловъ шепотомъ, — ты не сердись… прости меня!… Славный былъ бы мужикъ… прости, Мишка!

Егоръ едорычъ съ тоской глядитъ въ одну точку печки и совершенно позабываетъ, гд онъ и что съ нимъ. Но вс эти представленія и лица, предметы и событія, перепутанные и темные, были для него ясны, какъ Божій день, и составляли одно цлое. Деревня и Аннушка, Мишка и мужики, — все это совершенно складно соединялось у него. Первую онъ ненавидлъ, втораго жаллъ. Первой онъ приписывалъ подоумство, глупость, второй вызывалъ внутри его невидимыя рыданія. Отъ первой онъ бжалъ, второму хотлъ помочь. И для него все было ясно.

Тогда онъ проводилъ свои вечера. Трудно сказать, до чего онъ дошелъ бы въ этомъ мучительномъ перебираніи пустяковъ и припоминаніи безпутно проведенной жизаи, еслибы онъ имлъ средства безотлучно торчать передъ печкой. Но у него не было гривенника, и, чтобы добыть его, онъ долженъ былъ поневол забывать свои думы, жить день за день, сталкиваться съ людьми, проникаться ихъ несчастіями и слушать деревенскіе разговоры. За постоянною работой ради этого гривенника, за неминуемыми разговорами все о томъ же гривенник должна была неизбжно протекать и его жизнь.

Черезъ нкоторое время даже въ самой изб его поселился сожитель, нкій едосй, повидимому, старичокъ, на самомъ же дл еще довольно молодой мужикъ, только страдавшій ломотой въ рукахъ, а потому безпомощный. Не имя пристанища въ деревн, хотя былъ кореннымъ ея жителемъ, онъ просился къ Горлову, обольщая его двадцатью копйками ежемсячной платы. Эта просьба цлый часъ оставалась безуспшной.

— Пустишь? — со страхомъ спрашивалъ едосй, не переставая обольщать. — Тоже, братъ, двадцать-то копекъ — деньги! Он, двадцать-то копекъ, съ полу не подымаются! Двугривенный, соколъ мой! А при всемъ томъ я прошу Христомъ Богомъ, сдлай снисхожденіе несчастному!

— Молчи! — съ негодованіемъ, наконецъ, сказалъ Горловъ, выходя изъ себя. — Больно мн нуженъ твой гривенникъ или двугривенный… Чтобы ни слова, а иначе по ше…

едосй со страхомъ смотрлъ въ лицо Горлова, ожидая его ршенія, какъ смерти. Но, въ удивленію и радости его, Гореловъ согласился пустить его въ свой домъ на жительство, указавъ уголъ, гд онъ могъ спать, сколько ему угодно. Онъ только утвердительнымъ тономъ выговорилъ условіе, чтобы едосй не болталъ. «Придешь съ работы, шлепъ въ уголъ — и молчи, а иначе по ше». Это условіе едосй свято исполнялъ.

Нельзя представить себ боле длового человка, какъ этотъ едосй. Проживъ свое хозяйство, свой домъ и свою семью, онъ остался спокоенъ, какъ генералъ, проигравшій сраженіе. У него каждый день находились дла. Правда, заработки его были плохіе, — кто же дастъ ему работу, коли руки у него не годятся? — но едосй оставался твердъ и дятельно искалъ работы и пищи, и если иногда обстоятельства ставили его въ недоумніе, такъ онъ, не долго раздумывая, бралъ кошель и знакомымъ ему тономъ вымаливалъ куски Христа ради. Послднее занятіе было даже врне; не бывало случая, чтобы едосй приходилъ домой съ пустыми руками. Куски всегда приносились въ достаточномъ количеств, вслдствіе чего едосю непремнно представлялась возможность, по приход домой, заняться подробнымъ вычисленіемъ и сортированіемъ добычи. Онъ высыпалъ всю добычу изъ кошеля и раскладывалъ куски на кучи. Вотъ эту сейчасъ състь, эта пойдетъ на завтрашній день, эта куча предназначается къ продаж, а эту должно обратить въ сухари. едосй разсчитывалъ глубокомысленно, какъ банкиръ, подводящій балансъ. Вообще, жизнь едося была занятая, полная. Въ то время, когда онъ поселился у Горлова, онъ нашелъ довольно складную работу. На маслобойн въ сосдней деревн пала лошадь, возившая ремень, которымъ вертлись маслобойныя колеса. Узнавъ объ этомъ; едосй живо скаталъ на маслобойню и посл непродолжительныхъ переговоровъ подрядился возить колеса впредь до того времени, когда хозяиномъ будетъ пріобртена новая лошадь, за что получалъ шесть копекъ въ сутки и мру толокна.

Никакого имущества едосй не имлъ; все у него было ободрано, рвано, вонюче. Но едосй не унывалъ никогда, довольный всмъ міромъ, всею своею жизнью, и въ томъ числ и своею одеждой. Однако, и у него были свои пристрастія. Во-первыхъ, онъ до безконечности любилъ сахаръ и постоянно имлъ его, хотя бы въ вид огрызка съ булавочную головку. Гд онъ его доставалъ — неизвстно, но каждый вечеръ посл серьезной и утомительной дятельности за ужиномъ онъ сгрызалъ немножко сахару, и только тогда спокойно укладывался спать. Другою страстью его были рукава полушубка. Полушубокъ давно протухъ, истллъ и износился, — званія его не оставалось, — но рукава остались. едосй неизмнно надвалъ ихъ на руки и говорилъ, что безъ нихъ ему давно бы пришелъ смертный часъ. Онъ ихъ любилъ, беретъ и боялся, какъ бы ихъ не украли.

Горловъ въ первое время усиленно наблюдалъ едося и, въ конц-концовъ, къ своему собственному удивленію, сталъ жалть его. Иногда онъ кое въ чемъ помогалъ ему, иногда давалъ ему кашицы. едосй за это такъ привязался къ нему, что въ дождливое время отдавалъ ему на храненіе рукава.

Въ рдкія минуты у Горлова являлось желаніе вмшаться въ дла деревни. Такъ было черезъ недлю посл того, какъ въ его дом поселился едосй. Егора едорыча потребовали на сходъ, и онъ не отказался идти. На очереди стояли два вопроса. Во-первыхъ, пустить Рубашенкова съ лавочкой или отказать ему. Второй вопросъ заключался въ томъ, согласны-ли міряне сдлать единовременный взносъ одной копйки съ души на покупку канцелярскихъ принадлежностей для сборной избы, гд сельскій писарь растратилъ вс слюни для выдуманнаго имъ способа длать рыжія чернила, и обозлился, вымаливая у бабъ гусиныхъ перьевъ, такъ какъ стальныя перья составляли для него неосуществимую мечту. Міряне, посл продолжительныхъ взаимныхъ оскорбленій, согласились на уплату одной копйки, которую, впрочемъ, ршено было выбить изъ мірянъ черезъ мсяцъ, по причин безденежнаго сезона.

Горловъ раздраженно покачалъ головой и выбросилъ на столъ нсколько мдяковъ, поступокъ, вызвавшій во всхъ присутствовавшихъ оцпенніе, а потомъ благодарность. Горловъ на этотъ разъ сдержался и отошелъ въ самый дальній уголъ, гд на лавочк помщался Прохоровъ, бывшій на этотъ разъ въ трезвомъ состояніи. Прохоровъ имлъ довольно жалкій видъ: короткіе штаны, открывавшіе голыя икры, коты на ногахъ, вмсто сапоговъ, не придавали ему бодрости; онъ робко прижался въ уголъ, не смлъ слова выговорить и чего-то стыдился. Сосдство же Горлова привело его въ полное смущеніе; онъ еще плотне прижался къ углу, повидимому, желая влзть въ самую стну, чтобы скрыться тамъ.

Горловъ, конечно, и не думалъ пугать кроткаго Прохорова, который только вообразилъ это, потому что съ малыхъ лтъ былъ напуганъ всею сововупностью нехорошей жизни. Лицо Горлова, правда, исказилось злобою, но она относилась къ ршенію схода относительно Рубашенкова. Ршено было въ такомъ смысл: по причин того, что сладиться съ Рубашенковымъ нтъ возможности, то взать съ него четыре ведра, а лавочку пущай заводитъ. Это было обыкновенное ршеніе. Крестьяне чувствовали свою немощь и вознаграждали себя за безсиліе водкой.

Таково было обаяніе имени Рубашенкова. Это былъ природный житель деревни, который рано понялъ невыгоду быть битымъ дуракомъ. Нкогда постояннымъ занятіемъ его было выпусканіе хлба изъ амбаровъ посредствомъ пробуравленія дыръ, но затмъ онъ нашелъ это рукомесло невыгоднымъ и бросилъ его; отъ него остались только незначительные признаки на лиц, а именно: рубецъ на лбу, ближе въ лвому виску, и поротое лвое же ухо. Онъ сдлался подрядчикомъ у Тараканова, занимался наймомъ рабочихъ, которые боялись его пуще огня. Въ немъ была одна глубокая, совершенно немошенническая черта: онъ страшно, систематически мстилъ за свое прошлое. Иногда онъ не обращалъ вниманія даже на матеріальные интересы свои, чтобы только удовлетворить жажду мести къ крестьянамъ, — мести, которая сдлалась его наслажденіемъ и сознательнымъ удовольствіемъ, почти усладой его темной жизни. Онъ насмшливо издвался надъ пойманнымъ крестьяниномъ и радовался до одуренія, когда послдній валился къ его ногамъ. По большей части онъ прощалъ его. Впрочемъ, и матеріальные интересы его не страдали; онъ уже завелъ въ нсколькихъ деревняхъ мелочныя лавочки, а теперь думалъ устроиться съ лавочкой и въ той деревн, гд жилъ Горловъ.