Чтение онлайн

— А я такъ думаю, не миновать ему казни! — сказалъ онъ.

— Кому казни? — удивленно спросилъ учитель.

— Да жителю-то.

— Что ты говоришь?

— Да такъ… Не минетъ онъ казни. Помяни ты мое слово: будетъ ему казнь! Ужели же пользу ему возможно сдлать, ежели онъ ополоумлъ? Говоришь, хлопочутъ, да Господи Боже мой, зачмъ? Стало быть, пришелъ же ему конецъ, какъ скоро онъ все одно что оглашенный. Нту ему больше ходу, и никто не воленъ облегчитъ его. Не знаю… не знаю, какъ нашимъ ребятамъ… имъ бы помочь, а нашему брату, древнему жителю, ничего ужь намъ не надо! Одна единая дорога нашему брату старому жителю — къ бочк гршной…

— Въ кабакъ?

— Пря-амехонько въ кабакъ! По той причин, что никто не воленъ дать намъ другой радости, окромя этой…

Настало опять молчаніе. Синицынъ страдательно глядлъ на Горлова.

— А ты пьешь?… Я что-то не слыхалъ, — сказалъ онъ. Горловъ покачалъ головой.

— Извиняй, что утрудилъ. Поздно, кажись. Пойду домой.

Утромъ слдующаго дня Горловъ въ сопровожденіи Портянки отправился въ путь въ окрестныя деревни. Онъ ухаживалъ за своимъ товарищемъ, какъ за малымъ ребенкомъ, отдавалъ ему деньги свои, если послднія у него были, покупалъ ему табаку… И чмъ больше онъ былъ угрюмъ, тмъ ласкове былъ съ Портянкой.

Чтобы хоть сколько-нибудь уяснить состояніе Горлова, надо вспомнить время, доставшееся на его долю, и поколніе, къ которому онъ принадлежалъ и будетъ всецло принадлежать до послдняго своего вздоха, до самой могилы. Это странное поколніе нельзя назвать даже страждущимъ, несчастнымъ, оно не мучилось и не страдало до глубины сердца, потому что не боролось, потому что и не съ чмъ было бороться, — все билось, постепенно задыхаясь, но не жило, не страдало, не падало въ пропасти, не поднималось на высоту. Это было поколніе по преимуществу пустое, безсодержательное, въ которомъ не было дйствительной жизни, а лишь прозябаніе подъ спертымъ воздухомъ, безъ мрачной темноты, безъ яркаго свта, но и безъ холода; о немъ скоро забудутъ, оно вымретъ, не оставивъ посл себя слда, и если будутъ вспоминать его, то лишь за безпримрную, поразительную пустоту и безсодержательность.

Отчего оно не жило? Разв воля сама по себ не была потрясающимъ событіемъ, способнымъ стряхнуть всякую обузу съ головы? Нтъ, тогдашніе дни были памятны, глубоки, и, что главное, вносили содержаніе въ жизнь деревни, давая смыслъ ея существованію. Горлову въ то время минуло двадцать пять лтъ, — слдовательно, онъ сознательно пережилъ эту эпоху; однако, онъ не помнитъ, чтобы на его долю выпалъ хоть одинъ день свтлой радости и успокоенія. Всеобщая суматоха, страхъ возврата прошлаго, страхъ за будущее, взаимное объегориваніе и подсиживаніе судившихся тогда сторонъ, обоюдная жадность, распаленная длежомъ крпостнаго имущества, — вотъ что онъ помнитъ. Но, несмотря на это, была дйствительная жизнь, настоящая, человческая, съ волненіями и борьбой, съ отчаяніями и надеждами, жизнь достаточно полная, чтобы дать смыслъ и цль существованію. Но что было потомъ, что длалось въ послдующіе длинные годы, этого, хоть убей, онъ не помнитъ, не можетъ припомнить. Да и припоминать нечего, потому что во все это время стояла пустота безъ смысла и безъ опредленія. А въ этой безграничной деревенской пустот, не заключавшей въ себ ни воздуха, ни свта, ни человческихъ волненій и борьбы, ни событій, — однимъ словомъ, ничего настоящаго, — въ этомъ неопредленномъ полумрак и полужизни развелось мало-по-малу столько пустяшнаго «жителя», который велъ не настоящее, а пустяшное существованіе, что отъ него не стало проходу, все онъ заполонилъ собой…

Плоское это было время, безпутное. Довело оно жителя до пустяшности не вразъ, а потихоньку, незамтно подкрадываясь къ нему. Въ тотъ самый моментъ, какъ житель воображалъ, что онъ все еще живетъ, его ужь давно ошеломили. Медленно, тихо, въ продолженіе десятковъ лтъ это распутное время мотало «жителя», такъ же тихо и незамтно, какъ трусливый развратникъ мотаетъ достояніе своихъ родныхъ. И вотъ «житель» все убывалъ, убывалъ, пока не умалился до такой степени, что трудно стало различать въ немъ полную человческую фигуру. И не въ томъ бда, что у ошельмованнаго «жителя» пищи не стало, — мысль-то его одурла! Вотъ та причина, которая ухлопала его на-повалъ. Получая отъ всхъ предпріятій нчто невыразимо малое или, по словамъ Горлова, «шишъ», житель сперва приходилъ въ изумленіе отъ такого страннаго результата и продолжалъ свои предпріятія съ достойною лучшей участи энергіей, но когда «шишъ» сталъ получаться хронически, ежегодно, ежемсячно и, можно сказать, ежечасно, когда посл всякой египетской работы получался все тотъ же странный «шишъ», — онъ одурлъ и началъ метаться, подобно угорлому, а такъ какъ распутное время ему опомниться не давало, то онъ окончательно и вполн сталъ «полоумнымъ», упорно гонялся все за тмъ же «шишомъ», который сдлался его цлью, конечнымъ желаніемъ и почти-что идеаломъ. Посл паденія крпостного рабства жителю предстояла новая жизнь, развитіе, а тутъ онъ принужденъ былъ бороться съ пустяками и ради пустяковъ. Пропустивъ черезъ свою душу и сердце милліонъ этихъ «шишей», онъ и мысль свою довелъ до степени «шиша», да и самъ сталъ шишомъ, съ котораго взять ршительно нечего… Житель умалился до ничтожества, въ немъ не стало больше руководящей думы, которая проникла бы все его существо до мозга костей, пропалъ въ немъ интересъ къ подлинной жизни, и лишился онъ Божьей искры, которая грла бы его нахолодвшее сердце и свтила бы его мысли… Нтъ, ршительно, это обездоленное поколніе шагнуло на сто лтъ назадъ!

Кажется, лишнее говорить, что все сказанное относится къ описываемой мстности. Но и здсь время медленнаго распутства отразилось не одинаково на жителей. На однихъ оно подйствовало такъ, что они стали вполн пустяшными, — до такой степени пустяшными, что, встрчая ихъ, сейчасъ же даешь имъ соотвтственныя имена. Это тотъ разрядъ жителей, для котораго необходимъ непосредственный ударъ, толчокъ, громъ и молнія, чтобы онъ пришелъ въ память — такой ударъ, отъ котораго засвистло бы въ ушахъ, посыпались искры изъ глазъ, а мысли ходуномъ заходили. На другихъ эти годы отразились боле роковымъ и мене отвратительнымъ образомъ. Таковъ былъ Горловъ.

Вялость, апатія сдлались неразлучными его спутниками, у него все валилось изъ рукъ и онъ положительно не находилъ себ мста. Онъ избороздилъ всю Россію вдоль и поперекъ, все какъ будто что-то отыскивая, съ жгучею жаждой ссть на облюбованномъ мст, но проходила недля, мною мсяцъ — и онъ плелся дальше. У него не было дла. Какъ это ни странно сказать про крестьянина, который вообще привыкъ вчно быть занятымъ, озабоченнымъ, погруженнымъ въ работу, но относительно Горлова это была страшная правда. Онъ не могъ боле видть въ «полоумныхъ пустякахъ» дла, потому что питалъ къ нимъ непреодолимое отвращеніе. Видъ пустяшныхъ жителей омерзлъ для него посл гибели его семьи. Но мало того: не имя никакого дла, надъ которымъ работала бы и отдыхала его душа, онъ остался безъ опредленнаго занятія, шатался туда и сюда, мотая свою жизнь изо дня въ день и нигд ни съ какимъ занятіемъ не находя себ покою. Преобладающимъ чувствомъ была тоска, которую онъ разносилъ по необъятному пространству Руси…

Бывали случаи и минуты въ жизни Горлова, когда въ немъ вдругъ поднимались невдомыя силы, являлась жгучая жажда въ пользу православнаго народа, когда онъ чувствовалъ, что способенъ совершить ради своей нуждающейся деревни, въ пользу родного міра какое-то большое дло; тогда ему казалось, что тоска его пропадала, а въ измученной душ его совершается переворотъ. И онъ уже видитъ себя на площади, передъ громаднымъ сходомъ, которому говоритъ божескую правду, позоритъ полоумную, одурлую жизнь. И народъ слушаетъ, пораженный до глубины сердца. Но вдругъ его что-то ударяло, словно дубиной по головъ, рчь его моментально обрывалась, а въ сердц снова водворялось отчаяніе. Егора едорыча поражала вдругъ мысль, что онъ собственно ничего нужнаго не говоритъ, да и не въ силахъ ничего сказать, потому что ничего не знаетъ. Эта мысль клала его въ лоскъ. Посл такого момента онъ опускался и дряхллъ на двадцать лтъ.

Иногда, смущенный, что все больше и больше растрачиваетъ свою жизнь, онъ собирался совсмъ уйти вонъ, дальше отъ старыхъ мстъ, куда-нибудь въ невдомую глушь. Приволье глубоко волновало его. Его манилъ дремучій лсъ, непроходимыя и нетоптанныя человческою ногой земли; широкія, бездонныя рки. Тамъ, среди могучей природы, на лон матери-земли, во мрак дремучаго бора, онъ жаждалъ отдохнуть. Тамъ онъ примется работать: застонутъ сосны подъ его топоромъ, побжитъ дикій зврь и почернетъ земля отъ его плуга, а въ этой борьб онъ найдетъ свою потерянную радость, свой покой. Раздумывая надъ этими мыслями, Егоръ едорычъ чувствовалъ, что онъ поднимается духомъ, что сердце его замираетъ отъ надежды… Но проходила недля, проходилъ мсяцъ, и Егоръ едорычъ, кругомъ опутанный пустяшною жизнью, окруженный пустяшными людьми, забывалъ обо всемъ. Самъ не замчая того, онъ слишкомъ крпко приросъ съ ненавистной жизни, чтобы какая-нибудь сила могла оторвать его.

Горловъ и Портянка проходили до осени; когда уже полили дожди, они собрались домой. Между ними было ршено, что Портянка на всю зиму поселится въ изб Егора едорыча.

Нтъ никакой возможности логически связать вс событія совершившіяся въ деревн вскор посл прибытія туда Горлова и Портянки и заставившія ихъ измнить намренія.

У едося были рукава — это извстно. Но, къ несчастію, онъ ихъ лишился: они сгорли. Съ этого и началась исторія. едосй былъ глубоко пораженъ однажды, когда, вынимая изъ печурки свои рукава, гд они сушились, онъ увидалъ и понялъ, что ихъ у него больше нтъ. Онъ замеръ отъ этого несчастія и съ безмолвнымъ волненіемъ осматривалъ ихъ; они покоробились, высохли и при малйшемъ прикосновеніи къ нимъ трескались и крошились, какъ сухари. Нсколько разъ Федосй потрогивалъ ихъ пальцами, но, наконецъ, убдился, что одежды, спасавшей его руки отъ непогоды, нтъ у него. На глазахъ его навертывались слезы. Когда пришелъ въ избу Горловъ, едосй обратился къ нему съ страшнымъ упрекомъ, потому что именно Горловъ положилъ рукава въ печурку, и теперь не могъ слова выговорить въ свое оправданіе.

Что было потомъ съ едосемъ — неизвстно. Онъ ршился только во что бы ни стало промыслить средства на новую одежду для наступающей зимы, вслдствіе чего случайно залзъ въ амбарушку Мирона, отсыпалъ въ свой мшокъ нсколько фунтовъ муки, да кстати наклалъ и лукошко костей. И вдругъ засталъ его самъ Миронъ. Мгновенно онъ окоченлъ со страху. Окоченлъ и Миронъ, какъ только увидалъ случившееся. Въ продолженіи нкотораго времени оба молча смотрли прямо въ глаза другъ другу. едосй лишился языка, а Миронъ, пришедшій въ ужасъ, беззвучно шепталъ: «мука… мосолъ…»