Чтение онлайн

— Зачмъ ты его бьешь? Лчить его надо! — сказалъ онъ Мирону.

Миронъ больше не длалъ изъ своего кулака руля для направленія пути Портянки. Онъ разсказалъ Горлову свое горе, состоявшее въ томъ, что, вслдствіе хлопотъ надъ костями, онъ не можетъ самъ завтра выхать въ поле докосить лужокъ, а на Портянку не полагается вполн, опасаясь, какъ бы онъ и на завтрашній денъ не остался въ безчувствіи.

— Ежели бы ты помогъ, а? — съ заискивающею лаской обратился Миронъ къ Горлову.

— Что же, мн все одно, гд ни работать, — согласился Горловъ.

Миронъ несказанно обрадовался, найдя двухъ такихъ невзыскательныхъ работниковъ. Остальная часть дороги прошла безъ всякихъ приключеній. Портянку благополучно привели на мсто, именно на погребушку, предварительно давъ тлу его положеніе дуги, и положили его на солому.

Егоръ едорычъ постоялъ еще съ минуту въ задумчивости и отправился домой.

Ему очень дурно работалось у Мирона, вялость на него напала такая, что по вечерамъ онъ отказывался отъ ужина, недоумвая, спать ему или не спать. Къ довершенію его глухого недовольства, работы у Мирона растянулись на цлую недлю: то сно было мокро отъ дождя, то слишкомъ сильно дулъ втеръ, и нельзя было его метать въ стога. Хотя онъ и говорилъ, что ему все одно, гд ни работать, но Миронъ надолъ ему. Одинъ видъ этого суетливаго, вчно мечущагося мужичка раздражалъ его. Къ нему возвратились обычныя чувства — тоска и злоба, силу которыхъ Миронъ ежеминутно увеличивалъ своею возмутительною дятельностью.

Онъ, этотъ самый Миронъ Уховъ, былъ настоящій «трудолюбивый муравей». Всю жизнь онъ о чемъ-то хлопоталъ, за что-то страдалъ и чего-то ужасался. Ужасался — вотъ слово, которое хотя нсколько опредляетъ и объясняетъ внутреннее его состояніе. Голодный-ли червь сидлъ въ немъ и жралъ его, напуганъ-ли онъ былъ съ дтства какимъ-нибудь случаемъ — кто его знаетъ? Какъ бы то ни было, жизнь для него была чрезвычайно печальнымъ обстоятельствомъ, пугавшимъ его до такой степени, что онъ ршительно не зналъ, что съ ней длать. Мучился онъ тамъ, гд для другого была только ничтожная непріятность. Стала въ эту весну у его лошадки лзть шерсть, такъ онъ измаялся, глядя на нее, словно у него у самого лзла шерсть; въ продолженіе мсяца онъ все похаживалъ около нея и съ смертельною тревогой поглядывалъ, заране приготовляя себя къ мысли, что лошадка околетъ.

Этотъ ужасъ ко всему на свт былъ вполн неоснователенъ. Мужикъ жилъ ладно, не нуждался особенно и не таскался по міру. Всь его дворъ и домъ, имущество и хозяйство носили на себ слды неусыпности хозяина. Только все это было въ маломъ вид. Крохотная избушка его имла одно окошечко со стеклами и одно съ тряпицей. Дворъ его, также микроскопичный, окруженъ былъ какими-то ничтожными строеніями, похожими будто бы на амбары, сараи, погреба. Это и на самомъ дл были амбары, сараи и т. д., но значительно уменьшенные противъ естественной величины. Въ сарайчики и погребушки онъ и его домашніе ходили слдующимъ замысловатымъ способомъ: надо было изогнуться налво, держась одною рукой за правый косякъ, потомъ наклониться впередъ и тогда лзть. Въ амбарушку же ходили почти на четверенькахъ. Что касается скота домашняго, то у Мирона онъ былъ, какъ на подборъ, — все малый и ничтожный, но сытый. О лошадк уже было упомянуто, у него одно время жила большая лошадь, но онъ ее не полюбилъ, называлъ «дылдой», потому что долженъ былъ съ большими трудностями затаскивать ее въ сарайчикъ, пихая сзади. За это онъ ее живо промнялъ на ярмарк. Была у него еще безрогая корова, которою онъ иногда хвастался, увряя, что молока она даетъ много. Еще у него была безхвостая свинка. Но нтъ нужды перечислять вс чудеса хозяйства Ухова; достаточно сказать, что у него всего было по немногу и въ маломъ размр. Тмъ боле неумстенъ былъ его ужасъ. Мало того, что онъ изнурялъ свое сознаніе дйствительными несчастіями, совершавшимися съ нимъ, онъ самъ выдумывалъ разные мнимые страхи. То вдругъ вообразитъ, что коровку его волки слопали, причемъ откуда-то добудетъ извстіе, что видли копыта и хвостъ, принадлежащіе его коровк, то неожиданно, среди глубокой ночи, поражаетъ себя чудовищною мыслью, что въ амбарушк появились стала мышей и грызутъ его хлбъ, посл чего ужь не можетъ заснуть до утра и даже будитъ всхъ домашнихъ. И все это неправда; дйствительно, жили въ амбарушк мыши, но, посадивъ на слдующее утро туда кота, онъ съ помощью его ничего не поймалъ и черезъ три дня долженъ былъ выпустить несчастное животное еле живымъ отъ голода.

Ужасы, придумываемые Мирономъ, касались иногда длъ иного рода. Такъ, нсколько лтъ передъ тмъ, неизвстно какимъ путемъ онъ ршилъ въ ум, что за недоимки будутъ впредь давать по 333 лозы, и только тогда убдился въ неправд своего страха, когда на самомъ себ испыталъ фактическое опроверженіе, доказавшее, что количество лозы осталось прежнимъ. Въ прошломъ году онъ создалъ еще большую нелпости воображая самъ и увряя всхъ, что теперь за долги худыхъ мужиковъ станутъ отдавать въ рабство вмст съ землей Рубашенкову.

Горловъ съ нетерпніемъ ждалъ дня, когда сно у Мирона будетъ убрано, а до тхъ поръ, въ глаза и за глаза, выражалъ свой взглядъ на хозяина. «Кажись, человкъ ничего себ, ладный, а, между прочимъ, вполн дуракъ, — столько этого полоумства въ ёмъ, чисто какъ зврь неразумный!» — сказалъ однажды Горловъ, обращаясь къ своему товарищу Портянк. Въ отвтъ на это товарищъ сочувственно хрюкнулъ. Наконецъ, работа кончилась. Но напослдокъ Миронъ поразилъ-таки себя ужасомъ. Замтивъ, что нсколько горстей сна остались не прибранными и разсянными по лугу, онъ сначала оцпенлъ, а потомъ съ страшнымъ укоромъ посмотрлъ на Горлова. Послдній, однако, не обратилъ вниманія на его страданія и вмст съ Портянкой поторопился оставить его.

Въ слдующіе дни Горловъ и Портянка ходили на заработки вмст. Между ними завязалось нчто врод дружбы. Портянка кротко подчинялся Горлову, незамтно подпавъ подъ его вліяніе. Горловъ не сердился на то, что товарищъ его никогда не говорилъ, и, можетъ быть, потому только и почувствовалъ симпатію къ нему, что тотъ умлъ лишь мычать.

На слдующій день они нанялись къ нкоему Зюзину, крестьянину ихъ деревни, убирать съ нимъ и его семействомъ лугъ. Здсь оказалось, что Горлову не все равно было, гд ни работать. Все, что напоминало ему прошлое, что раздражало его и длало изъ него безпокойнаго человка, мгновенно выплыло наружу, когда онъ увидалъ Зюзина и проврилъ своими очами разсказы, ходившіе про этого человка въ деревн. Войдя къ Зюзину въ избу, онъ подумалъ, что попалъ не туда, а въ нищенскій пріютъ; точно также онъ не поврилъ, что видитъ самого Зюзина, который предсталъ передъ нимъ въ вид одного изъ нищихъ, которые сидятъ на паперти церквей. Онъ былъ худой, съ костлявыми руками, съ воспаленными, подозрительными глазами; отъ его лохмотьевъ, болтавшихся на изморенномъ тл, пахло чмъ-то рзкимъ, отвратительнымъ. Горлову показалось, что онъ трясется, но это былъ просто обманъ зрнія, потому что на самомъ дл онъ выглядлъ неподвижнымъ скелетомъ; это было просто обманчивое впечатлніе, производимое имъ на каждаго вновь знакомившагося. При первыхъ же словахъ, въ разговор съ двумя рабочими, онъ выразилъ жалость, что онъ бдный человкъ, взять съ него нечего. «Ужь вы не взыщите, родимые, насчетъ хорошей платы, какъ передъ богомъ — нту!» — говорилъ онъ. Горловъ и Портянка согласились, однако, работать. Но вс дни, пока длилась уборка сна, Горловъ раздражался, не вынося даже вида дтей и всего семейства Зюзина. Кормилъ работниковъ Зюзинъ какимъ-то каменнымъ хлбомъ и водой. Оказалось, что хлбъ былъ хорошій, но его пекли три недли тому назадъ.

— Хлбъ-то у меня, родимые, чуточку черственекъ, а хорошій, вы только покушайте, питательный хлбецъ! — говорилъ Зюзинъ во время обда въ пол, и Горлову опять показалось, что рука Зюзина, въ которой онъ держалъ кусокъ хлбца, трясется.

— Собака, пожалуй, състъ! — коротко замтилъ Горловъ.

— Зачмъ собака?… Даръ-то Божій нельзя бросать всякому псу смердящему… Онъ хоть и крпкій, а пользительный хлбецъ… Кушайте, родимые!

Горловъ долго всматривался въ лицо хозяина, и на его язык уже вертлись слова: песъ смердящій, но онъ промолчалъ. Впрочемъ, онъ и Портянка нашли способъ сть «хлбецъ»: они съ утра клали его въ озерко, находившееся подл луга, и «хлбецъ» нсколько разбухалъ.

Но напрасно Горловъ обращалъ свое отвращеніе и на семейство Зюзина, которое ни въ чемъ не было виновато. Дти его были несчастными, заморенными и запуганными существами: худыя, съ коростами на головахъ, глупыя и вялыя до полной безжизненности. Его жена и сноха солдатка также представляли собой что-то въ этомъ род, об женщины носили на себ рзкую печать нравственнаго отупнія. Одежда ихъ всегда была такъ паскудна, что возбуждала гадливое чувство даже въ деревн; он едва были прикрыты. Таково было вліяніе Зюзина на свою семью. Жизнь его самого была до крайности несчастна, полна лишеній, нужды и всякаго рода грязи. Но онъ еще добровольно подвергался лишеніямъ. Онъ буквально морилъ голодомъ себя, семью и домашній скотъ, подвергая всхъ безграничнымъ страданіямъ. Одна у него была радость — копить деньги; это была неутолимая жажда, ради удовлетворенія которой онъ не щадилъ ни себя, ни родныхъ. Хлбъ, скотъ, молоко, яйца, солома, мякина, — все, что попадалось въ его костлявыя руки, онъ тащилъ въ городъ и продавалъ. Его разоренное хозяйство, его заброшенный, потонувшій въ нечистот, срамной дворъ такъ и носили на себ слды постоянной распродажи и опустошенія, какъ будто хозяинъ намревался все бросить и уйти. Эта распродажа шла круглый годъ, и круглый годъ дти и жена со снохой не имли отдыха и не знали покоя передъ жгучимъ взглядомъ хозяина, который все высматривалъ, что бы еще стащить и продать для удовлетворенія ненасытной жажды желтыхъ бумажекъ. Полученную бумажку онъ клалъ въ знакомый черепокъ, черепокъ засовывалъ въ старое голенище, а старое голенище спускалъ въ подполье, гд у него была особая трещина. Выгнавъ изъ избы семейство, онъ запирался, спускался въ подполье и тамъ наслаждался медленнымъ счетомъ бумажекъ. Онъ шепталъ: «разъ… два…» и замиралъ на мст. Капиталъ его доросъ уже до цифры 45 руб., которые онъ вымучилъ изъ себя и изъ своего семейства въ продолженіе пятнадцати лтъ, о эта сумма не удовлетворяла его. Пятнадцать лтъ копилъ. Это совершенно врно, ибо пятнадцать лтъ назадъ онъ былъ славный, добрый мужикъ, хотя бднягой никогда не переставалъ быть.

Какъ могъ появиться этотъ странный человкъ, этотъ заморышъ, этотъ іуда-стяжатель въ деревн, гд ни стяжать, ни копить нечего, гд каждая дрянь сейчасъ же идетъ на дневное продовольствіе и гд надо вымучивать себя, чтобы припрятать нчто на черный день? Или съ нимъ произошло какое-нибудь потрясающее событіе, показавшее ему ярко неврность существованія, случайность счастія и безправіе лица? Или жизнь его была слишкомъ безсодержательна, чтобы дать ему иную цль, кром опустошенія дома и вымучиванія копйки? Или вся вообще окружающая жизнь была смердящая и циничная?

Когда Горловъ съ товарищемъ стали по окончаніи работы разсчитываться съ Зюзинымъ, онъ съежился и поблднлъ. Отойдя далеко отъ нихъ, онъ сталъ считать деньги, перекладывалъ ихъ съ одной ладони на другую и мучительно, съ лихорадочнымъ взглядомъ, не ршался отдать ихъ, боясь, что обсчитался. Наконецъ, отдалъ.

— Не хватаетъ одиннадцати копекъ, — возразилъ Горловъ, не скрывая своего раздраженія.

— Что ты! что ты, Господь съ тобой! — судорожно заговорилъ Зюзинъ.

— Погляди самъ.