Чтение онлайн

– О чем это вы тут говорите, Оразеке?
– усомнился и Абы-ралы.

Оразбай сердито оглядел гостей.

– Е, зачем мне врать, бес, думаете, попутал меня?
– искренним голосом произнес он.
– Напротив, со мной, за моим дастарханом - сам Кудай всемогущий! Он все видит, и вы скоро тоже узрите... Клянусь жизнью, я говорю истину!

Некоторые гости удивленно переглянулись. Впрочем, после хорошего ужина, после мяса жеребенка, варившегося столь долго, что его уже не надо было жевать, после чая и обильных чаш кумыса, многие переменили свое суждение. Слово за слово, эти спесивые, задиристые баи рода Тобык-ты принялись поддакивать Оразбаю и обвинять Абая во всех смертных грехах.

– Почему же имя Абая тогда у всех на устах?
– начал Бай-гулак, славившийся своей рассудительностью.
– Почему все ближние-дальние прямо-таки смотрят ему в рот?

Вопрос был обращен к Оразбаю, но тот лишь отвернулся, недовольно махнув рукой. За него ответил более проворный на язык Жиренше:

– Е, Байгулак! Абая величают великим мудрецом, славным оратором-шешеном. А нас кое-кто записал в неучи и невежды, что сгорают от зависти к его золотой короне.

Последние слова, произнесенные с обычной для Жиренше насмешкой, так задели Оразбая, что он задрожал от злости.

– Да на что нам его ученость, даже если кое-кто назовет его великим мудрецом? В чем его ученость? «Предки плохие, отцы плохие, праведный путь казахов плох», - продолжал он, уже якобы передразнивая Абая.
– Или вот: «волостной - вор и обманщик», «бии да баи - грабители и насильники», «мулла - невежда и плут». Будто мы и сами об этом.
– Оразбай запнулся, но затем продолжал более уверенно: - Что это за мудрость, из-за которой ссорятся дети и отцы, народ сбивается с толку?

Жиренше заерзал, передернул плечами, будто намереваясь слегка ткнуть его в пах, чтобы тот еще пуще взбрыкнул.

– Е, Оразеке!
– вскричал он.
– Каждый, кто хоть мало-мальски научился читать, бегает с бумажкой за пазухой, всюду твердит «Слово Абая», поет его песни, назубок знает его стихи... Что тут поделаешь, Оразеке! Его слова доходят до наших детей - не твои!

Жиренше огляделся с самой невинной улыбкой, еще пуще разозлив Оразбая. Абыралы перехватил мысль сотрапезника и, чуть пригубив кумысу, осторожно проговорил:

– Есть такое опасение. Нынче вся детвора, джигиты-домбристы читают Абая, поют Абая. «Песни Абая», «Слово Абая». Думаю, тут расползается в народе некая новая зараза.

Абыралы поругивал Абая, хотя и глубокомысленно, но все же неуверенно, с тревогой оглядываясь по сторонам, поскольку все знали, что в народе звучит не только «Слово Абая», но и одно едкое, насмешливое стихотворение, написанное Абаем про самого Абыралы.

Тут Ыспан, тщась подтвердить только что прозвучавшие речи, сказал, обращаясь к своему старшему брату:

– Оу, Оразеке! Разве не те самые «песни» да «слова» этим летом вы нашли в своем же очаге, у собственных детей? В книге, по которой мулла учил их грамоте. Как вы расчихвостили тогда его!
– Сказав, Ыспан засмеялся, что еще больше удручило Оразбая.

Помолчав, Оразбай заговорил, словно оправдываясь:

– Ну взял муллу беспортошного из здешних жуантаяков, думал, станет учить детей праведности, намазу да грамоте, а тот оказался чересчур умным. Оно бывает, что у людей, слишком грамотных, порой мозги прокисают. Вот сижу как-то возле дома, прислушиваюсь, чему же он там учит, а этот недоумок заставил детей блеять, заучивать наизусть словоблудие Абая. Высмеивает волостного главу. Кажется, это было про нашего Молдабая, - закончил Оразбай, ехидно смеясь.

Молдабай сидел молча, потемнев лицом: теперь и его задирают.

– Очернил, обдал грязью такого достойного человека!
– продолжал Оразбай.
– А у меня как раз в руке была камча. До того рассердился, что в кровь расписал этого муллу, и в тот же день выгнал пешком, как собаку, - пусть топает к своим жуантаякам!

Было видно, что он считает такое дело достойным всяческого подражания. Оразбай меж тем с гордостью оглядел гостей и, прибодрившись, продолжал:

– Нет, надо перекрыть это словоблудие! Кто тут славит Абая? Как можно положить конец такому разврату, если даже достойные люди поют ему хвалу? Сказано же: во все времена приходит свой искуситель. В наши дни, он - под личиной Абая. Идя против Абая, разве я не хочу уберечь казахов от гнусного совращения? О себе ли я пекусь? Неужто я желаю заполучить скот Абая или поживиться у него чем-то? Вот мой дастархан, вон мой табун, у меня своего хватит!

Хозяин махнул рукой перед собою, очертив круг дастарха-на, ткнул пальцем в стену юрты, в том направлении, где паслись в ночном его светло-сивые лошади, и продолжал:

– Попомните мои слова! Завтра же они прозвучат из уст уездного главы, их повторят и казахи, в низине и в горах. Все вокруг в голос завопят то же самое! На этот раз Абая вызывают в уезд, мне передал один толмач, мой человек в городе. Так и говорит: «Как я замечаю, гнева на него припасено достаточно и у акима уезда, и у чиновников повыше. На этот раз, пожалуй, Абай покатится, как перекати-поле, в ссылку». Для того мы и едем в Карамолу, чтобы своими глазами увидеть, как скрутят Абая, и крикнуть ему вслед слова проклятья!

Закончив свою речь, Оразбай оглядел гостей, будто высматривая несогласных. Все молча кивали под его шарящим взором, и лишь Жиренше улыбался: как оказалось, у него было свое особое соображение.

– Дело не только в том, - вдруг сказал он, - что достойные люди края и чиновники из города, наконец, договорились и вместе хотят покончить с Абаем. Но вот что я вам скажу - на этот раз Абай не уйдет и от проклятия святых аруахов!

Оразбай и Абыралы, с разных сторон дастархана, изумленно глянули на Жиренше. Улыбка уже сошла с его лица. Он заговорил сердито, даже злобно:

– Вчера, собираясь сюда, услышал еще кое-что. О новой, прямо-таки ужасной выходке Абая поведал мне Шубар. Он-то, хоть и часто хаживает к Абаю, но вовсе не его человек, вы не подумайте! И вот, рассказал, почему он так поспешно уехал из аула Абая. Весь этот аул - точно становище бесов. Вечно там крутятся темные люди: ссыльные, изгои всякие, мелочь какая-то, певцы-музыканты...

Перечисляя «темных людей», Жиренше все больше распалялся, словно каждый возбуждал в нем особую личную ненависть:

– Вот, к примеру, есть там такой Дармен, сородич Абая. И тоже якобы акын, сочинил легкомысленную песенку. И в этой пустопорожней чуши прямо-таки опозорил Кабеке, моего святого предка Кенгирбая; мол «взяточник, кабан, волк, поедавший своих щенков!» Шубар как услышал этого Дармена, так сразу и уехал, а домой вернулся, хватаясь за грудь, так как сердце ему прихватило. Сказал: Абай и сам одержим бесами, и других успел затянуть в бесовщину. Вот видите!

– Вижу!
– воскликнул Оразбай, вскочив с места.
– Он и есть тот самый темный человек, Абай, тот, кто отбивает сына от отца, дочь - от матери, народ - от святых предков, от нашего праведного пути! Что с ним еще делать, как не проклясть и прогнать навеки?