Чтение онлайн

По завершении этих слов Майбасар и Такежан молча встали и удалились из дома.

Абай заговорил об Исе вовсе не для того, чтобы пригрозить Такежану. После гибели славного джигита Абай места себе не находил. Узнав о его кончине, послал Дармена принять участие в похоронах, привести и пожертвовать на тризну Исы овец из своего небольшого стада, содержавшегося в зимнике Оспана. Дармен все исполнил, от имени Абая и от себя выразил скорбь по поводу смерти кормильца матери и вдове Исы. Тогда же старая Ийс рассказала Дармену о его подвиге в ночной схватке с волками, о болезни и смерти Исы. Вернувшись к Абаю, Дармен все это сообщил ему. И для Такежана было неожиданностью, что Абай знает о подробностях смерти Исы.

Шубар хотел выехать немедленно вместе с Такежаном и Май-басаром, но Абай настоятельно попросил его, чтобы он немного задержался. Абай написал послание Кунту и отдал Шубару, чтобы он передал ему. «Если уходишь с должности волостного, то уходи по-хорошему. Не смей выдавать Базаралы!» Написал Абай и брату Оспану: «Хочешь быть волостным, то становись им, не навлекая на себя проклятья народа. Между нами всегда была близость, но теперь я вижу рядом сома, который хочет уйти от меня подальше и держаться на глубине. Но какой бы иблис-искуситель ни соблазнял тебя, не смей отдавать Базара-лы в руки властей. Это я тебе говорю, твой старший брат».

Итак, степная распря между Такежаном и Базаралы на стадии судебного разбирательства биев переместилась в уездный город Семипалатинск. Тому содействовали усилия многочисленных ходатаев, родовых старшин и просто горячих сторонников сильного рода Иргизбай, а в роду этом - знаменитой на всю степь семьи покойного хаджи Кунанбая.

Сторонниками потомков Кунанбая город был переполнен, они слетелись, словно падальщики-вороны, собирающиеся со всех концов степи, если им есть чем поживиться. Ожидались суд и расправа над теми, кто посмел совершить барымту на скот самых именитых баев. Дерзких барымтачей дружно поносил хор таких же богатых, как Кунанбаевы, владетелей неисчислимых стад, требовал самой суровой расправы над дерзкими разбойниками. «Ворон ворону глаз не выклюет» - и богатеи Тобыкты призвали на «суд всего народа» представителей соседних родов и племен, чтобы жестоко покарать смутьянов. К тяжбе Такежана - Базаралы съехались баи и мырзы со всего Семипалатинского уезда: Ракыш из Аршалы, рода Керей; Али из Басентиин; Алдонгар от рода Бура; Нурке, волостной из Кокена, от рода Уак; Шынжы от Семейтауской волости - и еще многие другие... Все они собрались в городе, объединившись вокруг кунанбаевских детей.

Но предусмотрительный Оразбай остался сидеть в своем ауле. В душе он радовался тому, что Иргизбай и Жигитек крепко столкнулись лбами. Про себя он думал: «Шайтан на оба ваши рода!» Но открыто переходить на сторону Жигитек не хотел, а при случае, когда попадались ему люди, которые могли донести до аулов Кунанбаевых его слова, Оразбай истово отнекивался от жигитеков.

– Сохрани Аллах, чтобы мне дурное что пожелать Такежану! Разве я кровный враг ему? И пусть всякое зло исчезнет вместе с Базаралы! Если завтра Олжай разделится надвое, то я, конечно, буду там, где окажется Такежан!

Кунту по прибытии в город сразу же прибежал к уездному правителю, затем поспешил к крестьянскому начальнику. Там и тут он заявил: «В народе началась большая смута, но в этом нет моей вины! Племя наше маленькое, Бокенши не имеет такой силы, чтобы обуздать большие враждующие роды. Участники нынешней распри - люди богатые и крупные, не мне с ними тягаться. Поэтому хочу оставить должность!»

Его добровольный уход из волостных был по душе Казанцеву, ибо он с прошлых выборов, не сумев выполнить обещание, данное Оспану Кунанбаеву, как бы остался перед ним в должниках. И теперь, приняв отставку Кунту, уездный начальник с легким сердцем личным распоряжением назначил волостным правителем Оспана.

Исполнилось и заветное желание Кунту: после столь легкого освобождения от должности он сумел воспользоваться заранее подготовленными «приговорами» и перевел свой большой аул, присоединив к нему соседей Бокенши, под правление акима Мукырской волости.

Таким образом, все аткаминеры, бии и баи, которые подстрекали Базаралы и обещали ему поддержку в борьбе против ку-нанбаевцев, вмиг оставили его без всякой помощи и защиты.

Отправляясь в город, Кунту через гонцов отправил аткамине-рам рода Жигитек - Абдильде и Бейсенби такое послание: «За то, что сами натворили, отвечайте своей головой. Чтобы власти не отправили карательные войска в степь, отправьте виновных в город. Пусть держат ответ перед судом биев».

Бейсенби и Абдильда, собрав аткаминеров из зажиточных аулов Жигитек, держали совет. Вызвали туда и Базаралы. Всем стало ясно, что жигитеки перед всем враждебным миром остальных тобыктинцев остались совсем одни - маленькой беззащитной кучкой беспомощных людей. Абдильда, умевший найти выход из любого сложного положения, заговорил, глядя на Базаралы:

– Мы остались торчать одни, словно обгорелый пень на пожарище. Во всем краю у нас не осталось родственников, на кого мы можем положиться. Ушли в сторону, обманули, разбежались по своим норам. А ведь тех, кто натравливал на дело, было не так уж мало. Теперь они все собрались в кучу и жаждут одного: наказать нас. Говорят открыто: «Жигитеки, пока еще ваша душа держится в теле, не медлите, а придите в город и покорно склоните головы перед нами!»

Абдильда по-прежнему жестким взглядом смотрел на База-ралы.

– Вся эта беда - дело твоих рук, - сказал Абдильда.
– Считаешь себя мужчиной, - должен пойти на суд и держать ответ. Сам езжай в город!
– решительно закончил он.

Базаралы понял, что Абдильда и Бейсенби тоже хотят отойти в сторону, поберечь свои головы. И он не стал медлить с ответом, обвел всех спокойным взглядом и коротко ответил:

– Верно, это дело моих рук. Отвечать буду сам.

Дальше, с тем же спокойным, мужественным видом, Базара-лы продолжил:

– С самого начала я знал, что не все жигитеки станут трусливо прятаться по оврагам, но также знал, что найдутся и такие, которые скажут: «Мы в стороне от Базаралы, это его беда, не наша!» Вижу, что не ошибался. Оставайтесь дома. Я и не думал, что сидящие здесь аткаминеры и уважаемые бии Жигитек в трудный час встанут за меня. Однако я не собираюсь и тянуть за собою сорок джигитов, которые были со мной. Отвечу один -головою своей, честью и совестью. В город, куда я поеду, пусть сопровождают меня только джигиты Абди и Сарбас, они меня не оставят. А вы, уважаемые мырзы и бии, сидите на месте, тряситесь от страха, согнув спины, не смея поднять головы.

Сказав это, Базаралы поднялся, отряхнул полы чапана и вышел.

По дороге в город Базаралы ехал с двумя джигитами, погруженный в свои размышления. Некоторыми из них он делился со своими спутниками, но иные, непостижимо глубокие, так и остались неизвестными для друзей. Пропустив их вперед, Ба-заралы ехал по караванной тропе сзади. Трое верховых на ней выстроились гуськом. Серый в светлых пятнах конь Базаралы выглядел бодрым, хорошо откормленным, но не чрезмерно упитанным. Ход его был ровным, шаг мягким, и на всем долгом пути не сбивался, не мешал всаднику, погруженному в непростые думы.

Просторная, пустынная, до волнистого горизонта всхолмленная степь, неровно покрытая снегом, была объята властью мирной, непоколебимой тишины. Природа, словно укрыв свои великие силы в безмолвии, пребывала в ожидании грядущего пробуждения - первого могучего порыва к новым бурям и потрясениям. Не так ли происходит и перед пробуждением таинственных сил народных? И так же, в тишине глубинного бытия, хранятся в народе его непомерные силы. А если на поверхности зимней степи вдруг пронесутся метели, кружа белые хлопья снега, ударят крепкие морозы, завоет вьюга - все неисчислимые, плавно бегущие холмы предгорий и величественные хребты с белыми вершинами будут таить в себе те же силы, что предощущаются в кроткой тишине этого дня. Когда же придет весна, подуют теплые ветры и солнце брызнет теплом своих лучей на землю, - эти силы выйдут из таинственных недр, растопят снега, потекут ручьями и выбросят на поверхность степи весеннюю новь жизни...