Чтение онлайн

– Разве такое бывало когда-нибудь?

– Е-е, тайири! Какое там! Никогда никто не осмеливался на такое!

– Астапыралла! Найдется ли человек, который когда-нибудь слышал про такое!

– Понятно, меж родами всегда была вражда, подымались распри, но чтобы такой пожар полыхнул! Астапыралла!

И на самом деле, никто из самых старых аксакалов Тобыкты не мог припомнить, чтобы на его веку у знатного бая угнали сразу восемьсот лошадей.

Вспоминали междоусобные разбои, набеги соседних родов на мелкие племена Тобыкты, оставшиеся в памяти людей как «Набег Шора», «Нападение Найманов», «Грабежи Буры», - но то были дела далеких дней и предания глубокой старины. И в те далекие времена угоняли лошадей, но чтобы столько и - неслыханное дело!
– среди бела дня, напав на охраняющих табунщиков, избив до полусмерти всех, ни одному не дав убежать! И какая бы потом ни возникала серьезная тяжба, дело улаживали по третейскому суду, за украденных лошадей полагалось возмещать лошадьми же. Возмещение ущерба могло быть произведено и другими способами, однако все должно было быть равнозначно.

– На такую смелость могли пойти только под атаманством Базаралы, - говорили иные.
– Такое можно привезти только с каторги. Апырай! Наш казах на подобное не способен, нет!

– А побили табунщиков и караульных что надо, без дураков!
– говорили другие.
– Били по-богатырски, всех подряд уложили!

В этих высказываниях выразилось тайное удовлетворение тех многих, которые претерпели немало обид от Такежана и других сильных баев.

Со стороны последних на Базаралы обрушился поток особенно яростной злобы и ненависти. Начало этого потока исходило, разумеется, от аула Такежана. Оглушенный Азимбай очнулся на земле и только ночью с двумя ранеными нукерами добрался до зимовья на Шолпане. Там выпросил лошадей и на рассвете вернулся в отцовский аул. Голова его, толсто перевязанная платком, была над виском разбита ударом шокпара, что нанес ему Абылгазы. Кровь проступила сквозь повязку, все лицо также было в засохшей крови.

На осеннее временное стойбище аул Азимбая прикочевал недавно. После стычки на пастбище в Шуйгинсу с жатаками Азимбай предвидел, что с их стороны надо ожидать каких-то опасных действий, и больше всего боялся, что могут последовать нападения на табуны лошадей с целью угона. И вот сегодня его опасения подтвердились.

Когда два нукера помогли сойти с коня и, поддерживая с двух сторон, повели окровавленного Азимбая к юрте Такежана, навстречу выбежали иргизбаевские аксакалы и карасакалы, находившиеся в это время в ауле мырзы. Но впереди всех бежала приземистая, широкая Каражан, истошно вопя и простирая руки к раненому сыну. Его отец, после байбише обнимая Азимбая, разразился горькими рыданиями, заголосил: «За что нас Кудай покарал! Лучше бы земля разверзлась и поглотила меня!»

– Месть! Только месть!
– кричал он, разрывая на себе ворот.
– Олжай! Все за соилы!

В этот же день гонцы разнесли весть - разорили аул Кунан-бая! Богатые аулы, владетели больших стад, старшины больших родов, баи и бии Тобыкты - все получили эту весть.

Состоятельные люди, властители родов, степная знать всего Чингиза тотчас сурово осудили Базаралы, назвав его разбойником и бунтовщиком. Связанные с тобыктинцами родством, соседние племена Уак, Бура, Сыбан, Найман, Керей, Каракесек - все дружно встали на стороне потомков Кунанбая.

В городе, по прибытии туда гонцов с челобитными и «приговорами» со всех концов Семипалатинского уезда, в течение четырех-пяти дней влиятельные баи, купцы, старшины близлежащих поселков обратились к русским властям с призывом защитить интересы рода Иргизбай. Ведомства крестьянского управителя и уездного акима заполнили разные ходатаи, толмачи, радетели дома Кунанбая.

По личному приказу Казанцева из города в Чингизский округ в спешном порядке была направлена почта с пером - строгое предписание волостному правителю прибыть в уездное управление. Когда в аул Кунту прискакал русский стражник-вестовой, увешанный сверкающими бляхами, с огромной саблей на боку, а с ним вместе и атшабар уездной канцелярии, волостной Кунту не на шутку перепугался. Ему было приказано:

– Немедленно явиться в уездное управление!

В ауле Кунту в это время находились Жиренше и Бейсенби, вызванные волостным правителем на совещание.

Напуганные слухами о разбое Базаралы, они еще до прибытия «почты с пером» не раз в полном замешательстве обсуждали происшедшее, не в силах дать никакой оценки и не находя никакого решения для своих дальнейших действий.

Когда весть о неслыханном деянии Базаралы дошла до него, Кунту сразу сообразил, что оно не может пройти без последствий для самой волостной власти. И Кунту сразу вознамерился собрать у себя своих друзей и соратников: Оразбая, Абы-ралы, Байгулака, Жиренше... Ведь все они в Семипалатинске, во время первых встреч с Базаралы, обхаживали его и хотели привлечь на свою сторону в борьбе против сыновей Кунанбая.

Однако в эти дни рядом с Кунту оказалось только двое. Остальные испугались и попрятали свои головы. Правда, никто из этих баев и биев, даже многоопытные политиканы Жи-ренше и Оразбай, никак не ожидали таких крутых действий от Базаралы.

Кунту и его друзьям стало ясно: «Говорили ему, ты только пугни, а он накликал большую беду. Просили его, чтобы помог нам, как друг, а он поступил как злой недруг, подняв в округе страшную смуту. Что же будет, если завтра он напустит всех нищих и голодных Арки на табуны коней и овечьи отары атками-неров и добропорядочных баев? Начнут резать чужой скот уже без всякого разбора? Да от такого злодейства придут в ужас даже самые кроткие святые отшельники-машайык, давно отказавшиеся судить обо всех мирских делах...»

Друзья вытряхнули друг перед другом всю правду-матку, хранимую каждым в душе: «Нет большей мудрости, чем сберечь собственную голову. Подальше надо держаться от Базаралы, пусть каждый свою голову сбережет сам».

Еще до прибытия вестового из города, к волостному Кунту в аул нагрянули человек двадцать иргизбаев. Возглавляли их Майбасар и Исхак, братья Кунанбая. Свирепо набросились на Кунту:

– Ты волостной аким! Тебе отвечать! Или докажешь перед судом, что не причастен к разбою, или за все расплатишься своим скотом, а то и головой! Мы знать не знаем никакого Базаралы! Он всего лишь одинокий волк. А ты - власть, и все это зло - от тебя! Свяжем по рукам по ногам - и на суд, к ответу!

Оказавшись в опасном одиночестве перед рассвирепевшими иргизбаями, не надеясь ни на чью помощь, Кунту залебезил, распластался перед ними:

– Родичи мои! Делайте со мной что хотите, воля ваша! За меня некому заступиться, но заступники мне и не нужны, дорогие мои! Только не валите меня в одну кучу с Базаралы и его воровской шайкой! Апырай! Да я и не ведал о них - ни сном ни духом!

Но Майбасар, Исхак были уже давно полны злобы на Кунту - и только по тому обстоятельству, что он сумел на выборах в волостные обойти сыновей Кунанбая. Теперь они вымещали свою злобу на нем, дали себе волю. «Думаешь, я разожму руку на твоем горле? Разве осмелился бы вернуться Базаралы, если бы ты не стал волостным? И осмелился бы он напасть на дом Кунанбаевых, когда этого раньше никому не могло прийти в голову, когда у власти были мы? Только один всемогущий Кудай осмелился бы на это!»

Иргизбаи ушли восвояси только после того, как толстый, весь потный от страха Кунту обещал, что сам поедет в город и откажется от должности волостного начальника.

Ему было известно, насколько уездный аким благоволит ку-нанбаевской клике, к тому же Кунту насмерть перепугался, как от внезапного змеиного шипения из куста, - предписания немедленно явиться перед уездными властями, переданного через почту с пером.

В эти тревожные и безрадостные для аула Такежана дни нависла над ним еще одна беда. Но исходила она на этот раз не от человека, а с небес.

Уже все остальные аулы округи давно засели в зимники, и только Такежан с сыном оставались на осенних выпасах, выгуливая скот на чужих пастбищах. Скотина вытаптывала вокруг бедных аулов хранимые для зимы луговины, ломала ограды и, прорвавшись к поставленным стогам, начисто поедала сено. Вот и не торопились жадные баи перемещаться на свой зимник. Оставлять про запас на зиму свои кормовые угодья и травить осенние пастбища, вплоть до самой зимы, на чужих пастбищах - излюбленный прием корыстолюбивых сильных баев.