Чтение онлайн

У Жумыра трое малолетних детей, самому старшему, который приходил с ним, тринадцать лет. Второй чуть младше, а третий - совсем малыш. Старших отец назвал Такежаном и Исхаком. Когда Жумыр пришел в «соседи» к новому баю, вздорная байбише была возмущена тем, что имена его детей были такими же, как у двух сыновей Кунанбая. К тому же Исхак был ее мужем. Она порешила тогда:

– Негоже, чтобы никудышной собачонке давали кличку Бо-рибасар - волкодав. Сущая наглость для жатаков давать сыновьям имена своих мырз! Мальчишек переименовать - одного пусть так и зовут теперь Борибасар, а второго - как нашего охотничьего пса, Корер.

Вот так были забыты настоящие имена двоих сыновей Жу-мыра, они стали жить с собачьими кличками. Беспредельными были презрение и нелюбовь бая к своим работникам, ждать от них человеческой помощи было бесполезно, - потому и ушел без всякой надежды Жумыр из юрты толстого бая Исхака и его такой же толстой байбише Манике.

В тот же вечер на краю аула бая Такежана, в серенькой юрте старухи Ийс тоже царила печаль. Выдаивая свою единственную корову, старуха плакала, слезы давно текли по ее лицу.

На руках у Ийс остались двое внуков, Асан и Усен, - вскоре после гибели Исы умерла и его жена, молодая невестка, и старуха поднимала детей одна. Сиротам было - одному шесть лет, другому четыре года. Они не голодали благодаря тому, что у них оставалась серая корова, - и вот ее завтра должны были увести из-за недоимок и черных поборов. Старуха доила свою кормилицу в последний раз, отчаянно скорбела и думала, чем завтра кормить маленьких внуков. Вскипятив последнее молоко, дав его покушать детям, старуха уложила их спать, а сама пошла в дом бая Такежана.

Там оставались байские сын Азимбай и жена Каражан, сам же Такежан отъехал по вызову чиновника в административный аул на земле Бокенши. В этом году Такежан снова был волостным старшиной. До старой Ийс в его юрту уже приходили двое бедняков, тоже просили помочь с налогами, - но так и ушли восвояси, ничего не получив. Один из них был Канбак, аульный сторож и охранник стад. На его просьбу о помощи Азимбай ответил: «Недавно волки задрали у тебя двух ягнят, а ты спал в это время. Я тебя отругал, а ты что мне ответил? Ты же меня поносил! Тогда я и подумал: «Ничего, скоро придется платить недоимки, посмотрим, как ты забегаешь!» Вот и пришел этот день!

Канбак не вынес издевательства Азимбая и бурно запротестовал, напомнив, что он три года платил и недоимки, и черные поборы, и ни разу не обращался к нему за помощью. А хозяин, со своей стороны, ни разу не заплатил ему за труды и, значит, держал его за раба! Перепалка обратилась во взаимную ругань и оскорбления, Азимбай наконец выматерил Канбака, исхлестал плетью и вытолкал вон из своего дома.

Вторым приходил доильщик аульных кобылиц Токсан. Много лет он работал на Такежана, изнывал у его порога, пытаясь заработать на калым за нареченную невесту. И вот ему уже тридцать пять лет, а калым стоимостью в пять верблюдов все еще не выплачен, и живет Токсан до сих пор бобылем, не имея собственной крыши над головой. Коварный Азимбай уже пять лет нещадно издевается над Токсаном, обещает выкупить для него невесту, и под это обещание ничего не платит работнику. Его будущий тесть тоже из прислуги Такежана, так Азимбай шепчет и ему, чтобы он не торопился отдавать дочь за Токсана, обещая со временем выдавить из него более значительный калым.

Дело в том, что Токсан очень хороший доильщик кобылиц, и если он выплатит калым и женится, то ни за что не останется у Такежана, уйдет к другому хозяину. Азимбай хорошо знает об этом и потому путает и вяжет Токсана без веревки, крепко держит при себе... Сегодня молодой бай снова его запугал, задурил и отправил ни с чем назад.

А теперь, вот, пришла старая Ийс. Плача, она стала жаловаться байбише Каражан, рассказывая о своей последней беде. Смиренно напомнила, что она одна плетет веревки и арканы для аула, плетет конскую упряжь, сбрую, волосяные канаты-жели. Слезы старухи как будто тронули байбише, и она обратилась к сыну:

– Но разве не вывели эту бедняжку из списка тех в нашем ауле, которым надо платить налоги? Разве ее очаг не отделен от нашего шанырака?

Такая мягкотелость матери пришлась сыну не по нраву, и он резко ответил ей:

– Я, что ли, должен был делать это? И зачем только вы мне про это говорите, апа?

Старуха Ийс:

– Не дайте забрать коровку! Она кормит сироток моих. Без нее - что нам делать?

Но ничто не смягчило Азимбая: у него был свой расчет. Он хотел навсегда привязать Ийс к своему порогу. Пусть несчастья раздавят ее, и тогда ей деваться будет некуда, и она до конца своих дней будет вить веревки для них и плести ремни. Угадав по молчанию Азимбая, что он не собирается ей помочь, старая Ийс навзрыд заплакала и заголосила:

– Мой сын Иса, свет жизни моей, простудился и умер, спасая твоих овец! В буранную ночь побежал за стадом, почти раздетый, погиб ради твоего благополучия! А ты даже о его сиротах не подумаешь! Пожалел бы их, молодой бай!

Азимбай грозно рявкнул на старую женщину:

– Вон из дома! Хочешь пеню за него выколотить? Попробуй, взыщи! Прочь от меня!

И он прогнал старую Ийс. Азимбай решил оставить ее без коровы, чтобы она теперь навсегда осталась в его ярме.

Ийс ушла, проклиная его.

– Чтобы вовек не видать тебе удачи! Будь ты проклят, пусть на тебя падут все мои несчастья! Чтобы слезы моих сироток отлились на тебе! Мне бы лучше к врагу пойти за помощью, нежели к тебе!
– Так проклинала старая Ийс Азимбая, шагая в темноте к своему дому.

Она проплакала всю ночь, обняв своих малышей-сирот. До утра ворочалась и вздыхала. Тихо причитала, обливаясь слезами:

– Сиротинушки мои... Несчастные мои... Да куда же нам теперь деваться... Куда приткнуться головой.

Подобные плачи и горестные стенания звучали в ту ночь во многих аулах иргизбаев - у Акберды, Майбасара, Ирсая.

И богатые баи родов Котибак, Жигитек, Бокенши слышали от своих батраков в эти дни одни жалобы, мольбы о помощи и проклятия.

В ауле Сугира в роду Бокенши уже началось взыскание налогов и недоимок. Бии и аткаминеры так и кружились угодливо около крестьянского правителя Никифорова, ждали от него указаний. Называли степняки Никифорова - «Никапора». То и дело слышалось:

– Е! Сам Никапора так велел!

– Никапора нынче свиреп!

– Никапора - строгий нашалнык!

Этим баи и продувные старшины запугивали простодушный народ.

Заночевав в ауле Сугира, наутро команда сборщиков налога принялась беспощадно выколачивать из бедного населения Бокенши, Борсак, Жигитек все эти недоимки, подушные, кибиточные и черные поборы. Стоны, плач и вой бедняков поднялся над черными юртами.

В эти дни особенно устрашающе звучали имена тех налоговиков, которые не знали никакой жалости к людям. Одного пристава народ прозвал Кокшолак, что означало - серый лютый волк, другого урядника назвали Сойкан, хищник то есть, - из-за созвучия этого слова с фамилией пристава - Сойкин. И Кокшо-лак, ненасытный взяточник, и Сойкан - не только взяточник, но и любитель помахать плеткой, вполне соответствовали своим прозвищам. Так, для острастки, накануне урядник избил посыльного Далбая. За некоторую задержку скота недоимщиков Сойкан в кровь исхлестал пятерых из рода Борсак. Следя за его действиями, аткаминеры мрачно пошучивали: «Он ничего не разумеет, кроме взяток и плетей! Все остальное он не принимает, словно отраву!» В стае лютых налоговиков подвизался еще и писарь Чингизской волости Жаманкарин. За его лютый нрав и бешеную злобность бедняки рода Бокенши прозвали его - Кабанкарин - черный кабан.