Чтение онлайн

– Прощаю. Уже простил, – тихо сказал Амор, поднял руку и нарисовал крестик чуть ниже подбородка Яспера. Задержал палец на экране – и Яспер, словно прочитав его мысли, поднял руку, чтобы коснуться его.

– Что с тобой происходило все это время? – допытывался Яспер.

– Да ничего, – медленно говорил Амор. – Мы шли. Теряли людей. Встречали людей. Иногда было страшно, иногда очень страшно, – усмехнувшись, признался он. – Нам очень повезло. Словно ангелы Всевышнего охраняли нас всю дорогу. Хвала Ему.

– Ты не похож на себя. От тебя осталась половина. – Яспер искусственно засмеялся, словно заставляя себя поверить, что произнес остроумную шутку.

– Ты тоже многое оставил позади, – хмыкнув, заметил Амор.

– Ничего я не оставил, – огрызнулся Яспер, снова встал и зашагал по комнате. Она, если Амор не ошибался, была ненамного больше его бокса. Яспер сел, продолжил: – Мы не обо мне говорим.

– А обо мне говорить тем более не стоит, – поморщился Амор.

Яспер задумчиво покивал головой.

– Это похоже на тебя, отец Амор. – Сказал он. – А ребята из военной полиции так очень охотно рассказывают, например, сколько стоит твоя голова. Верней, сколько стоит белый священник-экуменист, а сколько – нигерский отец Даг. Ты стал звездой, хотя и в очень сомнительных кругах.

Амор скривился. Отмахнулся, пробормотал: «Что за чушь».

– Прошу тебя, отче, не покидай тот лагерь. Там хорошая охрана, для тебя найдется работа… да что я говорю, она тебя просто дожидается, куда бы ты ни явился, но не покидай его, – просил Яспер.

– Это зависит не только от меня, – миролюбиво заметил Амор, не желавший спорить.

– Отче, – Яспер подался вперед и ухватился обеими руками за комм, – не покидай лагерь. Я поговорю с его комендантом, и пусть он объясняет тому толстобрюхому, который у вас за епископа, что на пути до твоего нового прихода у вражеских элементов будет слишком много возможностей покушения. Что в приходе наверняка не будет охраны, и опять же, это приведет к необратимым последствиям. Ты будешь не первым, отец Амор, и даже не двадцать первым, чью жизнь заберут ни за что. С мусульманского востока до ново-экуменического пояса добирается слишком много вооруженных людей, и ты с твоими благородными идеями оказался слишком известным.

– Да ладно! – начал злиться Амор.

– Амор, о твоем приюте знали, тебя чуть ли не целенаправленно искали, твои проповеди какие-то добрые души записывали и выкладывали в сеть, и они стали популярными. Как проклятье какое-то. Я был бы куда более спокоен за тебя, не будь у тебя такого внушительного фан-клуба. А так он привлекает чокнутых, которые возгорят желанием помереть во имя тебя, но и по-другому чокнутых тоже хватает. Не покидай лагерь, – настаивал Яспер.

– Это будет решать епископ, – повторил Амор. Яспер гневно рыкнул, и Амор продолжил, недобро щуря глаза: – Или ты будешь оспаривать приказы главнокомандующего?

Яспер шумно выдохнул и отвернулся – взял стакан с водой, снова повернулся к комму.

– Туше, – процедил он. – Твое здоровье, смиренный отче. Хотя твой епископ говнюк.

– Возможно, иначе он не был бы епископом, – задумчиво отозвался Амор.

Яспер не сдержался и издал довольный смешок.

– Но ты все равно послушен ему, – с невеселой иронией отметил он.

– Это тоже часть послушания, месье майор, – улыбнулся Амор.

Яспер предпочел не возражать; он попытался допросить Амора – как самочувствие, что говорят врачи, тот равнодушно отмахнулся, мол, все в порядке. Яспер пригрозил лично выяснить, что они думают о хрупком здоровье Амора, и смотрел, улыбаясь, как тот смеется.

И пауза.

Спохватившись, Яспер продолжил рассказывать что-то почти неважное, но приятное; на несколько минут сорвался в яростный речитатив о начальстве, предпочитающем дружить слишком тесно не с теми. «С этими толстосумами, чтоб их… я как подумаю, что это они платят тем ублюдкам, всем этим бандитам, и мой полковник с ними за руку здоровается…» – прошипел он – и осекся, по не совсем ясной причине заставил себя не распространяться на эту тему. Амор мог предположить, что Яспер опасался прослушки – щадил его – сам не хотел поддаваться недостойным эмоциям. Что было истинным, он тоже не хотел задумываться. Он просто тихо радовался тому, что Яспер говорит с ним, крадет у себя еще минуту отдыха, чтобы подарить ее Амору.

И они говорили – Яспер говорил. Замолкал, улыбался Амору, ловил его ответную улыбку, снова что-то рассказывал, подшучивал над ним. Наконец Амор взмолился о милосердии: спать нужно! Что стало причиной снисходительной фразы Яспера: «Вам, гражданским, неполезно переутруждаться».

И еще две минуты. Амор улыбался ему – Яспер жадно изучал его лицо.

– Спокойной ночи, милосердный отче, – тихо сказал Яспер. – Благослови меня.

– Благословений тебе, друже, – прошептал Амор.

– Молись за меня, не забывай, – пробормотал Яспер – и его настроение изменилось на глазах с игривого на отстраненное, собранное, жесткое. Амор помнил и такого Яспера, и все равно содрогался, сталкиваясь с ним.

Он заснул быстро: опустил руку с коммом, закрыл глаза – и провалился в сон, проснулся – рассветало. Медработники разговаривали в голос, спина затекла – Амор по-прежнему полусидел. Ныл желудок отчего-то, гудели ноги. Во рту ощущался неприятный привкус – зубы, очевидно, следовало лечить очень интенсивно. Когда-нибудь. Кажется, треснули и кровоточили губы. Иными словами, Амор был жив и благополучен настолько, что мог обращать внимание на такие мелочи.

Свесив ноги с кровати, дождавшись, пока пройдет головокружение, усмехнувшись собственной слабости, Амор порадовался и замечательному утру. Он сунул ноги в сандалии, поднялся, постоял, восстанавливая равновесие, и побрел к выходу. Утро действительно было замечательным: и небо чистым, и воздух прозрачным. Тихо, к сожалению – не как в деревне, где каждые пятнадцать минут дает о себе знать какое-нибудь животное. Тихо, к счастью: не вмешиваются в мир никакие взрывы и выстрелы. Амор уселся на скамье, удовлетворенно вздохнул и подставил лицо солнцу. Под стать утру было его настроение – тихое, радостное, яркое; нездоровье, ссадины-царапины-язвы никуда не исчезли, но он не ощущал их – не обращал внимания, а просто радовался возможности посидеть в тишине, не в темноте, не в грязи, не преследуемому всеохватывающим страхом. Бестолковый ночной разговор с Яспером взбодрил его невероятно, хотя Амор не помнил десятой части того, о чем они говорили; Яспер не жаловался, не ругал начальство и подчиненных, не выпячивал свое «я», самолюбец хренов, он, кажется, ни о чем таком не думал вообще; слепцу и глупцу было очевидно, до какой степени он был рад видеть Амора, и от собственного сытого тщеславия, но и удовлетворения, но и чего-то куда более сокровенного, жаркого и требовательного, настроение поднималось, самочувствие улучшалось, и казалось, что солнце светит ярче, воздух пахнет ароматней, сердце бьется резвей. Жизнь все-таки стоила того, чтобы жить, рассеянно думал Амор, щурясь солнцу.

========== Часть 28 ==========

Альба Франк присоединилась к Амору за завтраком. Он смирно стоял в очереди к кухонному блоку, радуясь, что никто не признает в нем, одетом в больничные майку и брюки, священника; она стала рядом. Улыбнулась ему, спросила: «Не возражаете, если я составлю вам компанию?». Амор пожал плечами и покачал головой.

– Избавите меня от необходимости говорить, что я рад вас видеть и прочее? – добродушно спросил он.

Альба хмыкнула.

– Верх куртуазности эта ваша фраза, от… – она вовремя замолчала, перехватив молящий взгляд Амора и злорадно ухмыльнулась, когда он расплылся в благодарной улыбке. – А на самом деле вы не рады и прочее?

Амор поморщился, отмахнулся и честно признался:

– Говорить лень.

Альба скептически подняла брови. Он подмигнул ей и уставился перед собой.

Кофе они пили у нее в кабинете – Альба настояла. Амор не отказывался: себе дороже, предложение было высказано категорическим тоном, каким, наверное, майоры отдают приказы. Можно было воспротивиться, и Амор мог даже преуспеть – но это стоило сил, которые он не хотел растрачивать по пустякам. А помимо этого: замечательное утро, отличное настроение, зачем усложнять жизнь, в первую очередь, себе? И из совсем корыстного: Альба пообещала очень хороший кофе. И он послушно последовал за ней – вспомнил часы у нее на запястье, не бросающиеся в глаза, но снисходительно свидетельствующие и о своей ценности, и об умении владелицы их носить; и что-то было в ней такое, что показывало: Альба привычна была к тому, что ей подчинялись, и о власти, в частности, ее денежном эквиваленте, имела вполне четкое представление и страха перед ней не испытывала.