Чтение онлайн

Иногда Векеса исчезал на несколько минут. То он требовался на кухне, то приходилось обращаться к клиентам, то с ним жаждал поговорить приятель — тысячи поводов, и каждый раз Берт с беспокойством ждал его возвращения; минуты растягивались в часы, те — в вечность, перед ним распахивалась черная дыра и душу в который раз охватывал страх. Иной на сей раз. Что это сказка, что Горрен по дурацкой прихоти решил так жестоко подшутить над ним, нанял кого-то, слегка похожего на Коринта, тот немного подучился имитировать голос и интонацию, чтобы была немного похожа в первом приближении и значительно больше во втором, что-то выучил о нем и разыгрывает спектакль, а Берт, уставший от ожидания и неизвестности, от Всевышний знает чего захотел быть обманутым. Но Векеса возвращался, наклонялся к Берту, негромко объяснял: «Клиент сложный … плита капризничает … того и того не хватает … это парень из нашей волейбольной команды», Берт пожимал плечами и изображал понимание — страстно, до одержимости хотел дотронуться до него — боялся, что этим выдаст себя и подставит, чего доброго, и Векесу. Нужно было ждать, когда закончится этот вечер и они окажутся защищенными от мира, времени, судьбы — прошлого и будущего.

Первым, что Коринт — Векеса — сказал, когда они оказались наконец в его квартирке, было:

— Я все собирался с тобой связаться, но не знал, как. Боялся, что за тобой следят.

Берт с трудом понял, в чем ему только что признался Коринт. Что-то он хотел, чего-то боялся. Это было совсем несущественно, главное — они встретились.

Затем пришло понимание.

— Я ведь тоже мог привести за собой след. Они могли знать, что я разыскиваю тебя.

— Нет, не думаю. — Векеса-Коринт долго думал, озабоченно хмурился, и Берт забеспокоился всерьез: если это окажется правдой, то… Но Коринт продолжил: — В свое время, когда меня держали под стражей, допросы и все такое, и подготовка этого вот… этого. — Он осмотрел себя и снова поднял взгляд на Берта. — Присматривали и за тобой. Не хотели, чтобы из-за моей слабости я отказался от показаний, понимаешь ли.

Берт снова понял не сразу: он слышал слова, слушал голос — узнавал его все лучше, убеждался: он мог принадлежать только Коринту, пусть и изменился заметно, и все-таки интонации другие. Он предполагал, что те, кто так поработал над Коринтом, наверняка предприняли что-то, чтобы звуковые характеристики его голоса тоже были отличными. Возможно, мелкие коррекции артикуляционного аппарата, или как его там делают. Но это был Коринт, говоривший с ним, как в редкие моменты, когда они оба были удовлетворены, расслаблены и довольны — собой, друг другом, настоящим и будущим. Когда они встречались после долгой разлуки, и Коринт прекращал контролировать каждое свое движение; когда он решал показать — на жалкое мгновение и очень сдержанно — что их отношения что-то да значат и для него. Что именно Векеса-Коринт говорил сейчас, доходило до Берта не сразу. Оказывалось: он как-то походя признавался, как много значит для него Берт, на что он был готов ради него. Что все то время, которое его держали где-то далеко в месте, едва ли доступном простым смертным, ему было совсем непросто. И что это все-таки было заключением, что бы там ни говорили велеречивые правозащитники.

Коринт продолжал:

— Одним из условий, на которых я соглашался давать показания, было как раз обеспечение твоей безопасности. Это, в общем-то, само собой разумелось. Они могли как угодно распускать хвосты и говорить о допустимом ущербе, но за ненужные расходы, особенно человеческие жертвы могли покатиться головы. И я бы очень серьезно к этому отнесся. За тобой действительно следили. Правда, гарантией твоей безопасности стали твои связи с европейскими спецслужбами и твоя полезность определенным кругам. Твоя и этого Дага. Та еще крыса. Подобрался к моим кураторам совсем близко, был невероятно настойчив, просто удивительно, как его умудрились водить за нос так долго.

Берт ощутил мертвенный холодок — он пробежал по коже, слегка сдавил горло, ледяным обручем лег на голову. Берт то ли побледнел, то ли холодная испарина выступила, и Коринт заметил это — был наблюдателен всегда, а стал куда больше: он поколебался, но протянул руку, коснулся предплечья, слегка погладил его, словно спрашивал позволения. К глубочайшему разочарованию Берта, убрал руку.

— Я предполагал что-то такое, — признался Берт. — Просил знакомых, чтобы те проверили. Действительно, что-то такое было. Источник, правда, определить не удалось. Хотя Горрен предположил, что, учитывая, что я просил знакомых в секретных секторах… европейских служб, — пояснил он, — они едва ли готовы были сдать своих коллег. Кодекс чести, профессиональная этика, все такое. Но людей, которые предположительно работали на «Астерру», они вычислили.

Он потянулся, взял Коринта — Векесу, пора запомнить, усвоить, только это применять, раздраженно напомнил себе Берт — и притянул к себе.

— Я рад, я так рад, что ты смог пройти все это. — Прошептал он, обнимая Векесу. — У тебя удивительно красивое имя.

— Я стал на целых четыре года старше, — сдавленно отозвался на это Векеса. — Мои родители родили меня в Полинезии, представляешь? Были там в какой-то миссии, затем приют, затем добровольчество в Юго-Восточной Азии, удаленно полученное образование, страсть к перемене мест, — с мягкой насмешкой рассказывал он. Берт слышал не только ее, но и многое другое: неуверенность, иногда срывавшуюся в робость, грусть, растерянность, нерешительную надежду, желание сделать что-то, сдерживаемое какими-то непонятными внутренними стражами. Словно Векеса не мог добиться у Коринта права на Берта, словно Коринт отказывался уступать ему, понимая при этом, что у него самого этого права нет.

— Этого Векесу придумали, что ли? — беспокойно спросил Берт. Его руки поглаживали спину Коринта, и он удивленно отмечал: иные ощущения, отличавшиеся мышцы — или руки его предпочитали иное вспоминать?

Коринт молчал — задерживал дыхание. Вздрагивал, судорожно вдыхал воздух, блаженно выдыхал. Возбуждался. Его жар, незнакомая — и узнаваемая псевдопокорность разжигали Берта. Но Коринт ответил:

— Отчего же. Он существовал. Погиб во время природной катастрофы. Верней, считался пропавшим без вести во время ливней и наводнения.

Его пальцы взялись за пояс брюк Берта, он отстранился, заглянул в лицо Коринту, долго всматривался в него, забрался руками под майку, медленно, с силой провел по коже, торжествующе — облегченно — выдохнул, потянулся к губам. Коринт закрыл глаза, позволил ему поцеловать его.

— Паводка? — тихо спросил Берт.

— В дельте реки. Был с миссией, спасал больных в походном госпитале, помогал переносить на транспорт, когда было темно, бросился в воду, чтобы спасти кого-то из реки, все. Вероятность, что он спасся, близка к нулю. Погода была не та, которая выпускала людей из ловушек. Плюс он сутками был на ногах. Хороший был парень.

— И он мог спастись? — недоверчиво произнес Берт.

— В этом мире возможно все, — невесело усмехнулся Коринт. — У следователей в руках были документы, понимаешь? Записи переговоров, стенограммы, распоряжения, приказы, личная переписка — я ведь присутствовал на всех переговорах, совещаниях и так далее, готовил ей проекты, имел доступ к ее архивам и очень долго делал копии, сохранял их и потом все, все, что имел, передал им. Этого реально и действительно, по любым, самым мягким законам, должно было хватить на сотни лет заключения и биллионные штрафы. А мамуля так и осталась всего лишь свидетелем.

— Сволочи, — прошипел Берт, прижимая его к себе.

— Не думаю, — меланхолично отозвался Коринт, стягивая с него рубашку, затем свою майку, ведя его в спаленку. — Над ними стоят люди, и над теми — тоже. И они мыслят совсем иными категориями, смотрят куда дальше, видят куда больше. Убери они Тессу, пришел бы кто-то другой, такой же самонадеянный. А Тесса во главе «НМНК» может оказаться неплохим орудием. Да Всевышний с ней.

Спаленка была крохотной, кровать узкой. Сама квартирка совершенно не походила на прежнее жилье Коринта, упорно напоминала студенческие квартиры, которых навидался Берт. Отчего-то эта теснота, беспорядок, эта кровать, на которой только одному человеку и поместиться, вызвали восторг — они словно подтверждали: Коринт ли, Векеса — он не освободил место в личной жизни для кого-то, предпочел ограничить ее, чтобы сохранить для Берта. Прав ли был Берт, или это в нем говорила самонадеянность, или эндорфины кипели в крови, заставляя думать в превосходной степени, видеть все в розовом свете, думать только об одном — о том, что поиски закончились, что-то старое продолжилось, а попутно началось нечто новое, — это было до такой степени несущественно, а главным оставалось одно — Коринт тоже ждал его.

Так что Берт говорил ему, как счастлив, что снова может видеть его, как бесконечно рад, что они вместе, как боялся, что Коринт начнет новую жизнь, в котором не будет места ему, и многое другое, куда более глупое и бессвязное. Затем и это было несущественно, куда важней — возможность руками, губами убедиться, что сознание не играет злую шутку, и это не галлюцинация.

И — недоумение. На кровати можно было лежать, только тесно прижавшись друг к другу. Коринта — Векесу — это устраивало, Берта — тем более. Он повернулся. Спросил: