Чтение онлайн

Самым сложным пациентом Амора оставался Яспер. Твердолоб был, самолюбив, упрямо считал себя неуязвимым. Он долго отказывался признаваться, как был задет предательством командования — гордо заявлял: плевать, я сделал то, что должен, если они — тупые боровы, не желающие исполнять свой долг, то пусть их совесть будет их судьей. Но в редкие минуты откровений он признавался: по совести-то именно командование и должно было выступать против людей Дюмушеля, против кукловодов Лиоско, оно должно было первым броситься на защиту законно выбранного главы Лиги, иначе все их присяги, громкие слова и декларации превращаются в убогое ничто. А через секунду — он снова высокомерно вскидывал голову и заявлял: и плевать на них, я рад, что больше никакого отношения к ним не имею. Словно можно было скрыть, с каким трепетом он относится к мундирам и наградам, что, когда ему приходили приглашения на какие-то празднества, он долго ругался, клял «этих ублюдков» на чем свет стоит, но всегда принимал в них участие. Яспер долго и тяжело учился жить вне гвардии — и с Амором. Он был привычен к резкости и краткости, приказывать, а не просить, решать, а не совещаться — это могло быть болезненным. Иногда — очень. Особенно уязвляло его нежелание принимать советы. Тот первый раз, когда Яспер признался: да, черт побери, у меня проблемы, у меня не ПТС, но нервы ни к черту, — стал праздником для Амора. И пришлось ждать куда дольше, прежде чем Яспер решил, чем он может заняться, помимо перетирания медалей и пристального слежения за политикой. Неожиданно он решил открыть строительную контору: рынок для этого был огромным, Ясперу предложили свою помощь сразу несколько бывших сослуживцев, тоже не особо занятых вне гвардии, и он с азартом принялся за дело. Тогда и сам Амор признал: ему тоже не помешала бы помощь — не уходили страхи, только добавлялись новые, не помешал бы чуть более щадящий режим, чтобы избавиться от вечного ощущения усталости, и неплохо было бы озаботиться собственным жилищем, чтобы оно перестало наконец походить на казарму.

Среди многих людей, с которыми так или иначе был связан Амор, он отчего-то особенно привязался к Эше Амади. То ли потому, что считал ответственным за него, то ли потому, что постоянно был рядом, когда у него что-то да случалось. То — еще в лагере — его откачивали от очередной попытки самоубийства, и Амор сидел ночи напролет, слушал эпизод за эпизодом из той жизни в банде «майора» Эну и отчаянно желал воскресить его и приспешников и лично вырезать сердце и внутренности, набить их красными муравьями и скормить ему, то медсестра просила Амора поговорить с этим одержимым Эше — у него случилась еще одна истерика, и его, тринадцатилетнего, недокормленного, нездорового, с трудом удерживали двое мощных санитаров. То открывалась рана, отказывали почки, еще что-нибудь: Эше был одним большим клубком проблем. И он постоянно оглядывался на Амора — правильно я делаю, отец священник, правильно ли вы отреагируете, господин святоша, не подведете ли, не оступитесь, не разрушите ли мою веру в то, что люди все-таки бывают хорошими. Эта ответственность могла раздавить Амора — но заставляла выпрямляться, выдерживать, укрепляться. После откровений Эше оказывалось чуть проще понимать и приступы угрюмости Яспера — и многих других: их было слишком много, и Амор один из них.

Эше провел не один месяц в Йоханнесбурге — он давал показания в одном процессе, затем майор Тафари вызывал его в качестве свидетеля еще в одно место. Эше рисовал портреты людей, входивших в отряд «майора» Эну, жертв, опознавал их останки, вспоминал места, где они останавливались, селения, в которых бывали, людей, с которыми встречался «сэр майор». Тафари заставлял его рассказывать и о том, что Эну превратил его практически в своего наложника — со всеми подробностями, от которых блевал не только Эше, но и слушавшие его, а затем долго и упорно выбивал ему компенсации и амнистию. Эше, неожиданно для себя, оказался обладателем неплохой суммы на банковском счету, именной стипендии — и вынужден был благодарить человека, последовательно и очень обстоятельно вскрывавшего все, в том числе самые глубокие его раны. Он ненавидел Тафари — каялся в этом Амору — отказывался принимать деньги, стипендию, сбегал, пропадал неделями — возвращался.

Тафари, часто встречавшийся с Амором — по долгу службы, в попытке оправдаться, просто чтобы посидеть в его компании, помолчать, собраться с мыслями, поделиться ими с человеком, который гарантированно сохранит их — жаловался, что не может, косноязычный дурак, внятно объяснить тому же Эше, что именно и зачем он делает.

— Это не только для него, это для других тоже, чтобы создать прецедент, чтобы можно было дальше работать с другими. Мальчонке не повезло отчаянно, что он такой. Но он отличный просто, он настолько отличный свидетель, что я счастлив, что нашел его. Отец Амор, счастлив здесь. — Тафари тыкал в голову, — а здесь, — он указывал на грудь, — здесь больно. Он очень хорошо рассказывает, просто отлично, все, кто его слушает, такое долго не забудут, никогда. Они будут помнить и делать все, чтобы такое не повторилось. Потому что однажды это было с ним, а потом может стать с их детьми. Отец Амор, — Тафари грохал кулаками по своим коленям, — но мне стыдно перед ним, бесконечно стыдно. Ему же жить со всем этим. Он смотрит на других, на полицию, на армию, а видит меня, что я не защитил его, и еще раз заставил пройти через все это.

Амор слушал — рисовал крестик над его сердцем, обещал сделать все возможное, чтобы Эше не только это знал, но и понимал, как ценно и важно то, что его заставляют делать. И проживал с Эше все то, что тот уже рассказал Тафари и другим, что они заставляли его прожить. Он каялся, жаловался, признавался:

— Я их всех ненавижу, этих холеных, здоровых, у которых все пальцы есть, и ни одного шрама, никаких ожогов, и они никого не убили и никогда не убьют. Ненавижу их! Они слушают, что я там рассказываю, и так красиво рыдают, так красиво меня жалеют. Эта сучка Альба таскает меня за собой, как будто я ее любимая собачка. Всюду — надо, чтобы кто-то красивенько рассказал, как страдает, и она тащит меня, стерва, ненавижу! Она у меня как будто еще раз крадет сердце, отец Амор! Они все крадут у меня сердце! Оно только начинает биться, и гореть, и успокоилось, а они снова вырывают его у меня! Это больно, больно, больно…

Эше плакал, Амор утешал его. Он радовался, когда это случалось в кабинетике, который ему отвела Илария. Но часто Эше, сбежав, побродив и вернувшись, приходил домой к Амору. Яспер однажды сказал:

— Парень, нам проще усыновить тебя, чем отвозить по ночи обратно в приют.

Эше рывком вскинул голову в ответ на его слова и зло огрызнулся:

— А и усыновите. Что, слабо? Такой порченый товар не хотите? Вам чистенького подавай, беленького, да?

Амор предостерегающе глядел на Яспера, тот стоял, сунув руки в карманы, словно примерялся, как поэффективнее стереть Эше в порошок.

— Тебе действительно хочется, чтобы мы тебя усыновили? — медленно спросил Яспер.

Амор обреченно прижал ладонь ко лбу.

Эше выпрямился — неожиданно высокий, несмотря на голодное детство, тощий, напряженный, готовый взорваться в приступе ярости, со слезами, катившимися по щекам, но намеренный броситься с кулаками на Яспера, если тот посмеет как-то его оскорбить.

— А хочется! — выкрикнул он.

— Отче Аморе, у нас есть семь месяцев, так? Пока этому выгрызку не стукнет восемнадцать. Справимся? — спокойно продолжил Яспер.

Амор обмяк в кресле и откинул голову на его спинку.

— Я совершенно не представляю, что за фигню ты задумал, но уверен, что если ты ее задумал, ты справишься, — мрачно ответил он.

Яспер перевел взляд на Эше.

— Но учти, парень, — угрожающе сказал он. — Я не Тафари. Это он с тобой носится, как курица с яйцом. У меня ты будешь ходить по струнке. Подумай, хочешь ли ты этого.

Эше жалобно шмыгнул носом.

— Это ответ? Или намек на то, что ты с твоими истериками все-таки способен думать? — с холодной вежливостью спросил Яспер.

Эше смотрел на него — на Амора, с интересом следившего за ними — снова на него.

Яспер приблизился к нему на шаг.

— Ты закончишь школу. Не бегать по клоакам будешь, а учиться. По программе, и сверх нее. Ты будешь заниматься спортом. Встречаться с друзьями. Помогать Амору в приютах, помогать мне на работе. Ночевать дома. Тебя ждет суровая жизнь, щенок. Если ты хочешь получить право называться нашим сыном, тебе придется ответственно относиться к этому. Итак. Твое решение.

— Хочу, — процедил Эше.

Яспер цыкнул.

— Отче Аморе, он согласился. Дело за малым. Нам нужно зарегистрировать сожительство. Ты готов?

У Амора отвисла челюсть.

— На какие только уловки ты не пойдешь, друг мой, — произнес он после паузы, во время которой очень выразительно смотрел на Яспера. — Боюсь, это несколько неожиданно, я не уверен…

— Милый, — жеманно сказал Яспер, — не разочаровывай ребенка, мы уже пообещали ему.

— Вы правда сделаете это? — дрожащим голосом спросил Эше.

— Парень, не буду врать, мы можем не успеть. Когда тебе исполнится восемнадцать, нас никто не будет слушать. «Эта сучка Альба», — передразнил его Яспер, — бьется уже третий год, и все безуспешно. У нас, скорей всего, не получится. Но мы будем делать все возможное.

Эше задрожал.

— Да ну нафиг, это столько бабла стоит, — тихо сказал он. — Не нужно. Лучше как-нибудь полезней потратить.

— Например, на нотариуса, — вскинулся Амор. — Будешь моим наследником?

— Отче, как насчет официального оформления сожительства для начала? — раздраженно спросил Яспер.

Амор беспомощно посмотрел на Эше.

— И что я должен делать?

— Соглашаться, — неуверенно предложил тот.

Яспер, улыбаясь, смотрел на него. Амор обреченно вздохнул.