Чтение онлайн

В то время у меня был абонемент в спортзале в центре города, и я записал туда двух парней. Я подумал, что возможно, занятия пойдут им на пользу. Они могли бы научиться жить в режиме, контролировать свою жизнь и что-то в ней изменить. У них могла появиться хоть какая-то надежда на будущее.

Мне нравилось работать лично с этими ребятами. Я возил их в спортзал, мы катались на баллонах по маленькой речке, которая текла через город. Мне нравилось такое общение с ними. А законно ли это было? Не знаю. Во всяком случае, в моей должностной инструкции ничего об этом не говорилось. Я просто хотел дать им всё лучшее. Если бы я был пациентом, то, скорее всего, именно этого мне бы хотелось. Если бы мой психолог давал мне выбор между катанием на баллонах или посещением групповых встреч и приёмом лекарств, можете догадаться, каким бы оказался мой выбор, особенно, если тебе двадцать три года.

Я пытался сделать что-то другое для этих ребят, так же, как и обучить их жизненным навыкам. Если бы я взял их на реку Дешутес, может быть, в следующий раз они собрались бы вместе и сделали бы это самостоятельно. Все другие обращались с ними, как с больными, говоря им принимать таблетки и ходить на консультации. А как насчёт настоящей жизни?

Акцент ставился на то, чтобы пациенты смогли находиться в обществе: знали, что есть место, где они могут остановиться, что они не нарушают закон, могли бы принимать лекарства, получать деньги и не оказывались в больнице. Если всё шло по плану, то тебя считали классным специалистом. Но это существование, а не жизнь. В этом большая разница. Да, всё это очень важно, но в результате получается нуль, потому что человек просто сидит в квартире и гниёт.

Как я и говорил, такая работа была не каждому по плечу, иногда она могла даже привести к депрессии. Например, как-то я навещал одного парня, госпитализированного за членовредительство. Он очень сильно порезал себя ножом из-за того, что стыдился своего тела. Это было грустное зрелище.

Особенно нравился мне пациент, которого я назову Глен. Двадцатилетний парень страдал биполярным расстройством. Мне позвонили из полиции и сообщили о его аресте. До болезни у Глена была работа, любимая девушка и ребёнок. Заболев, он лишился всего. Его сумасшествие было абсолютно неконтролируемым, просто из ряда вон. Он выкрасил своё тело в красный цвет и мог танцевать голым на вершине здания в центре Олимпии. Конечно же его упекли в тюрьму. Там сразу же поняли, что с головой у него не всё в порядке, и позвонили мне. После осмотра я направил его в Западную государственную больницу (самый большой в штате госпиталь для умалишенных), где его продержали 90 дней. Когда он оттуда вышел, всё было в порядке, потому что Глен принимал лекарства. Он был умён, грустен, мог чётко выражать свои мысли. Он точно знал, что произошло в его жизни. Иногда у биполярников и шизофреников случаются моменты просветления, во время которых они и осознают, что как-то не складывается их жизнь, но в большинстве случаев этого не происходит. Большую часть времени они находятся в состоянии паранойи или иной одержимости и совершенно не понимают происходящего на самом деле. Не так оказалось в случае Глена: впадая в сумасшествие, от терял объективное восприятие. А в основном был как все.

Однажды вечером мне позвонили из экстренной службы, сообщив, что один из моих пациентов в больнице. Ему выписали не те лекарства, и он слетел с катушек. Он поселился в дешёвом отеле и предпринял неудачную попытку самоубийства. После того, как до него дошло наконец-то, что он не умрёт, он набрал 911.

То, что я мог потерять этого пациента, повергло меня в ужас. Этот случай в полной мере продемонстрировал, насколько я переживал за своих подопечных, что я действительно хотел сделать жизнь этих людей нормальной. Я принимал всё близко к сердцу. Но всё-таки случилось так, что я подвёл этого парня. Конечно, я проверял, есть ли у него жильё, разок привёл его в спортзал, думая, что этого достаточно и дела пойдут на лад. Но улучшение не наступило.

С ещё одним пациентом, которого я назову Гас, мы познакомились в больнице. Он был значительно старше, где-то около пятидесяти. Тоже параноидальный шизофреник. Он видел оборотней на деревьях и ещё много чего интересного. Он жил в трейлере за домом родителей, которые заботились о Гасе всю жизнь. Он никогда не работал, и его родители говорили, что он с детства был таким.

Он был сумасшедшим, я убедился в этом во время интервью с ним. Несколько лет его даже держали под стражей, на этом фоне у него развилось огромное недоверие ко всей ментальной системе здоровья. Я не мог запихнуть в него таблетки. Хорошие антипсихотропные вещества могли творить чудеса, но он мне не доверял. Поэтому первое, что я ему сказал, так это то, что не буду настаивать на приёме лекарств. А закон здесь специфический. Гас не представлял серьёзной опасности ни для себя, ни для окружающих. Он, например, мог пойти в лес и наесться там ядовитых грибов по ошибке и загреметь в больницу. Физически он был совершенно здоров, но нёс всякую чушь. После обследования и разговора с ним я лишний раз убедился, что он не опасен.

Он остался моим пациентом, и я смог выбить ему немного денег из социальной поддержки, чтобы помочь родителям заботиться о нём. Теперь у него были деньги, чтобы купить продукты. И когда я пришёл навестить его, на столе лежало штук пятьдесят бутербродов для угощения оборотней.

Он также постоянно ходил в хозяйственные магазины и покупал проволоку и различные провода, из которых создавал причудливые инсталляции, словно экспонаты из музея – настолько профессионально они были сделаны. Если бы он хотел заработать деньги, был бы более организованным, он мог бы продавать эти вещи и преуспеть. У него был талант.

Такие люди непредсказуемы. Они закрыты. Неизвестно, как и о чём они думают, какие на самом деле в них скрыты таланты. Их нельзя разглядеть сразу. Они очень скрытные. Я узнал о хобби этого человека только потому, что он мне его показал. Я верю, каждый человек одарён, если даже на него нашит ярлык пациента психической больницы. Последнее, что можно услышать, когда слышишь словосочетание «пациент психбольницы»: «О, мне интересно, в чём же он хорош!» Никогда. На них смотрят с испугом. Окружающих лишь интересует, насколько они опасны.

Работа с этими парнями многому меня научила. Она доказала, что мы клеймим людей, которые просто больны. Болезнь не их вина. Надо понять, быть милосердными и оказывать должную медицинскую помощь. Слишком часто наше общество игнорирует или отталкивает людей с психическими болезнями, а мы должны протягивать им руки помощи.

Профессия психолога также научила меня многому, что потом пригодилось в боях. Когда я работал с психически больными молодыми людьми, я был вынужден находить с ними общий язык и как-то входить в их положение. По вечерам и на выходных я боролся против соперников, которых тоже требовалось понять. Работа в этой сфере помогла мне открыть глаза на многие явления жизни, обращать внимание на то, что заставляет людей отступать. Это сделало из меня не только бойца, но и углубило понимание чувства милосердия.

Ехали мы с Деннисом Холлманом и нашим тренером на север в Барнаби в Британской Колумбии. Стоял ясный сентябрьский день, бабье лето 1998 года. Времени для размышления хватало. Всем было интересно, что же ждёт нас впереди. Однако же никто не молчал в дороге. Мы коротали время, болтая и шутя. Поездка выдалась приятной. Никто бы и не догадался, что мы направлялись в Канаду на наш первый профессиональный бой ММА.

В то время ММА считался нелегальным в большинстве штатах и в Канаде, поэтому бой предстоял подпольный. Несмотря на это, он был профессиональным: организаторы продавали билеты, и бойцы получали гонорары. Во время наших разговоров я думал о том, как же дошёл до этого поворотного момента в жизни. Желание пробиться туда имелось, но вскоре я понял, что не очень-то хотел там находиться.

Конец ознакомительного фрагмента.