Путь домой
Шрифт:
Вперед! Вперед!
И задом наперед!
День за днем. Неделя за неделей.
Шаг за шагом, шаг за шагом.
Окошко все уменьшалось, день за днем, неделя за неделей, а Темный Вестник наблюдал, как они отдаляются.
И внезапно, словно сморгнули слезу, Ангел исчез из крошечного окошка вдали.
Позже Йегуда-Лейб полностью осознает то, что узнал тогда, но сейчас, по правде говоря, они просто шли — шаг за шагом, шаг за шагом.
Существовал только путь. И только они двое.
Когда один спотыкался, другая протягивала руку. Когда одна уставала, другой ее приободрял. Когда один думал, что свихнется уже от бесконечного монотонного движения вспять, он видел лицо другой — такое же измученное, но решительное.
Снова и снова.
Назад и вспять.
Неделя за неделей. Месяц за месяцем.
Шаг за шагом, шаг за шагом.
Со временем трава под ногами стала редеть; теперь они шли по широкой равнине, заваленной мокрой черной одеждой — пальто и платьями, шляпами и платками, брюками и чулками… Повсюду, насколько хватало глаз, тряпки хлюпали, перекручивались, перепутывались рукавами и штанинами.
И вот уже ни травинки, лишь до самого горизонта — груды брошенной черной одежды, чавкающей под ногами.
А Блюма и Йегуда-Лейб все шли. Снова и снова. Месяц за месяцем. Шаг за шагом.
Похолодало, голые ноги стыли и краснели, одежда под ногами подмерзала.
Малу-помалу пошел снег.
Они шли и шли, назад и вспять, а снег постепенно засыпал все вокруг.
Траурные одежды, покрытые снегом и льдом, обретали плоть, становились все заметнее. К Блюме и Йегуде-Лейбу тянулись перекрученные рукава, в них тыкали перчаточные пальцы.
Но они шли дальше.
Снова и снова.
Вскоре под снегом уже ничего не было видно — остались только белые сугробы, только заснеженные холмы и долины до горизонта.
Снова и снова.
Назад и вспять.
Снег валил все сильнее и сильнее, сгущался белой пеленой.
И задом наперед, шаг за шагом.
Выл ветер.
— Блюма? — окликнул Йегуда-Лейб.
— Йегуда-Лейб? — окликнула Блюма.
Где-то звонил колокол.
Руки наталкивались на тусклую белую пустоту.
И внезапно оба, словно споткнувшись одновременно о порог, упали на спину.
С того момента, как Блюма и Йегуда-Лейб покинули Башню Смерти, до того момента, как они упали, прошел один земной год — столько длится кадиш. В Дальнем Краю ночь длинна, и когда приближаешься к Смерти, земля сама бежит тебе навстречу.
А вот обратный путь дается куда медленнее.
Блюма и Йегуда-Лейб упали бок о бок на хрустнувший снег. Колокол все звонил, и гудящее эхо висело в воздухе, словно теплый запах ночного костра.
Там, где они очутились, снегопад давно прекратился; снег улегся и умялся, подтаял и снова замерз, маленькая полянка покрылась блестящей ледяной коркой.
Где же они?
Они шли долго, это Блюме было ясно. Ноги болели, ступни онемели от холода, они шли и шли, шаг за шагом, шаг за шагом, пока не свалились. Привыкнув за долгие месяцы к ритму ходьбы, она чувствовала себя неуютно и беспокойно, словно непременно нужно было идти дальше.
Почему они остановились? Почему упали?
Отряхнув голову от снега, Блюма взглянула на свои босые красные ноги и поняла, обо что споткнулась: будто дожидаясь ее, на снегу аккуратно стояли старые ботинки, которые она сбросила на пороге дома Смерти, и толстые шерстяные чулки свисали с них как дразнящиеся языки. А рядом — кожаные башмаки Йегуды-Лейба с перекрученными шнурками.
Блюма села и радостно потянулась за ботинками.
— Йегуда-Лейб, — позвала она не глядя, зная, что он рядом.
Йегуда-Лейб тоже поднял голову и, увидев башмаки, не то хмыкнул, не то облегченно выдохнул.
Они посидели рядышком, натягивая на ноги носки и чулки, просовывая шнурки в дырочки, завязывая двойные узлы.
Крупные капли воды барабанили вокруг по заледеневшему насту.
Блюма согнула и выпрямила ноги, встала, потопала, чтобы согреться, пошевелила пальцами в шерстяных чулках.
Йегуда-Лейб все еще сидел на снегу, любуясь на свои ноги в башмаках.
Звон не умолкал, и Блюма обернулась на звук: кто-то подвесил к низкой ветке березы бронзовый колокол, видавший виды и позеленевший от времени.
Блюма осторожно протянула руку и прижала язычок колокола; затянувшийся звон утих, и в наступившей тишине Йегуда-Лейб услышал журчание воды неподалеку.
— О, приятно видеть вас снова, — раздался голос неподалеку.
Знакомый голос, и лицо знакомое, но никогда раньше ни Блюма, ни Йегуда-Лейб не слышали, чтобы он говорил так разборчиво.
— Мотке? — поразилась Блюма.
— Привет! — помахал тот.
И Йегуда-Лейб внезапно понял, где они.
За сутулой спиной улыбающегося Мотке видна была быстрая река и лодка, за ними — раскисшая дорога, ведущая в Тупик, и еще дальше — первые покосившиеся домишки местечка.
— Блюма! — воскликнул Йегуда-Лейб.
Но измученная, голодная и счастливая, она уже и сама поняла.
— Вижу.
— Сдается мне, что вы хотите на другую сторону, — сказал Мотке.
— Да, — кивнула Блюма, а Йегуда-Лейб добавил: — Пожалуйста.
Мотке улыбнулся еще шире.
— С превеликим удовольствием.
Ноги подкашивались, но Йегуда-Лейб заставил себя встать.
— Прежде чем мы отправимся, — сказал Мотке, — должен предупредить вас об одном неприятном обстоятельстве: чтобы я мог вернуть вас из того места, куда вы ушли, вы должны мне заплатить.
— Погоди, — сказала Блюма, — но разве тебе не платит община Тупика?
— Боюсь, это совсем другая переправа, — виновато поморщился Мотке.
Йегуда-Лейб и Блюма принялись шарить по карманам в поисках чего-нибудь ценного, но Мотке остановил их.
— Мне нравится ваше рвение, и все же долгий опыт позволяет мне вернее определять ценность вещи, чем ее владельцу. Позволите?
— Конечно, — сказал Йегуда-Лейб.
Мотке действовал быстро и решительно, его заскорузлые, мозолистые руки тщательно обхлопали плечи, локти и запястья Йегуды-Лейба, дотронулись до головы, прошлись по груди.
Минуту спустя Мотке принял решение.
— Стой спокойно, — скомандовал он и, слегка надавив на лоб, запустил два ловких пальца в глазницу, где когда-то был правый глаз, и вытащил вращавшуюся там старую монету.