Чтение онлайн

Всполошили деревню эти бои. После них резко раскололась деревня, и сразу определилось, кто стоит за советскую власть и кто недоволен ею. Раньше как-то не замечалось, а теперь, когда даже смеялись над Антипенкой, — смеялись не просто так, ради смеха, а с теми недружелюбными нотками, как и при рассказах о бароне Врангеле, который «удирал из-под Перекопа, намазав пятки салом, и едва поспел сесть на пароход».

Много было рассказов.

Лежит генерал Врангель на пуховой постельке в наилучшем дворце и видит сон, будто въезжает он в Москву под гром пушек и звон колоколов. И доезжает почти до Кремля. В это время кричат над его ухом: «Ваше превосходительство, красные в городе!» Соскакивает генерал с постели и бежит в одном белье по городу к пристани. В таком виде и втащили его на корабль.

Некоторые досказывали эту историю так: является он к французским министрам в штатском. Его спрашивают: «Почему вы, генерал, не в военном?» — «А я, говорит, бросил свой мундир и генеральские штаны в море, чтобы не достались большевикам».

Село жило разговорами, воспоминаниями, шутками. Все как будто проснулись от тяжелого сна и, зная, что не проедет теперь по деревне на двуколке урядник и не проскачет стражник, радостно переживали дни освобождения, как заключенные, выпущенные из тюрьмы. Поговаривали, правда, что где-то северней шалят махновцы, но они были, во-первых, далеко, а во-вторых, их как будто уже разбили.

О махновцах с симпатией отзывалась богатая часть села, но была неизменно бита в разговорах.

Большинство села было за советскую власть…

Тетка Галина упорно ждала сына. Сначала она разузнавала о нем у проходивших по большой дороге красноармейцев. Останавливала их и спрашивала, не видали ли они Ивана Моторного. Но так как она не знала, какой он части, то никто ей ничего не мог ответить. Она не оставляла надежды и терпеливо простаивала на дороге. Красноармейцы все прошли. По дороге проезжали теперь только мажары крестьян. Тогда стала она ходить за пятнадцать километров в город Армянск. Толкалась там по базару, заходила в чайные, разыскивала людей в серых шинелях и, подходя к ним, говорила: «Может, слышали про Ивана Моторного?» В ответ качали головами. «А то я думала, слышали», — добавляла она и шла дальше.

След ее сына затерялся. Теперь она не знала, где его искать. Переходила несколько раз Сиваш, бродила одиноко по Литовскому полуострову, думая, может быть, отыскать хотя бы мертвого сына.

Потом она начала припоминать все, что он говорил ей при последнем свидании. Боялась позабыть хотя бы одно произнесенное сыном слово. Сидя на скамейке у своей хатки, повторяла его речь вслух, представляя, как он сидел рядом с ней, усталый, но веселый. Что он ей говорил? «Генерала разобьем», — говорил. «Новая жизнь будет», — говорил. «Легче будет трудовому человеку», — говорил. «Тебя в город возьму», — говорил. «На фабрику устрою, будем вместе жить», — говорил. «За свое хозяйство не надо держаться», — говорил.

Ей рисовалась такая картина. Где-то там, далеко, за синими степями, в огромном светлом городе, жил ее сын. Он так сумел себя поставить, проказник, что его стали уважать Ленин и все большевики, и он вошел в их компанию и стал жить с ними в большой дружбе. И верно, уж он им сказал, что есть у него мать, которую он любит. И не хочет он, чтобы она маялась день-деньской, стирала и мыла за кусок хлеба у богатых соседей, ходила за их скотиной и убирала их хлеб. Верно, он им это говорил. И они ему велели привезти мать в город, устроить ее на фабрику и облегчить ей жизнь.

«Что-то уж очень весел был сын в последний раз, — думает она, сама невольно улыбаясь. — Такой веселый и обходительный, что редко встретишь. И главное, рассмешил до упаду. Рассказал, как они офицерскую кухню отбили, а в ней целая свиная туша варилась. Ух и смешно же было, как подумаешь только, офицерики полакомиться собирались, ложки готовили. А они тут как тут: пожалуйте на выход».

И смеется тетка Галина тихим, блаженным смехом.

Ну так и есть. Опять соседки идут. Только их не две, а целых четыре. Галина недовольна, что ее оторвали от приятных воспоминаний о сыне. Они сейчас же начнут говорить, что вот связался ее сын с большевиками, пропал и, наверно, убит. Вот у них дети спрятались куда следует, а теперь появились, когда опасность миновала. Растревожат они ее, эти старые ведьмы, им только и дела, что судачить. Она, волнуясь, будет говорить им, что сын мог и не погибнуть и зря они каркают. Мог он, например, сесть на корабль и погнаться за генералом и до тех пор гнаться, пока не догонит его в каком-нибудь океане. А разве легко земной шар весь объехать? Для этого немалое время нужно. Может быть, десять лет проездит.

Но сегодня соседки входят возбужденные, окружают ее со всех сторон и начинают кричать. Кричат они о том, что скоро в сельский Совет будут выборы и хочет туда деревенская гольтепа провести Ивана Галактионова Мотовиленко, председателя ревкома. Разве с этим можно согласиться? Довольно, и так помудровал учителишка проклятый. Все заборы поломал, когда Сиваш «красные голодранцы» переходили. В сельский Совет надо проводить уважаемых людей. Кубариха кричит: «Антипенку, например». Антипенко кричит: «Кубаря Василия Севастьяновича». Жена Гарасюка предлагает Харлова, а Марина Харлова за Гарасюка. И вот они обходят сейчас деревню и агитируют. Они говорят, кто же лучше о бедняках позаботится, как не состоятельные мужики. Афанас Максимыч Гарасюк, например, и урядником был, уважаемая фигура, и порядок знает.

— Надо тебе, Галина Федоровна, тоже свою судьбу понять и против Мотовиленки биться, — многоголосо убеждают они ее.

Галина, выслушав их, тихо проговорила:

— Если бы сынок мой здесь был, верно, уж он за Мотовиленку бы голос подал.

Взбешенные соседки начали кричать на нее, поносить ее сына, «смутьяна окаянного», и мужа, который не сумел ничего нажить, и мать ее, «побирушку паршивую». Они не перестали галдеть даже на улице, стояли у забора и угрожали, что она еще пожалеет, но будет поздно.

Ветер дует с востока. Он гонит воды из Азовского моря в Сиваш. Еще сегодня днем Сиваш бороздили крестьянские мажары. Крестьяне возили продавать в Армянск продукты. Утром вернулся оттуда же Мотовиленко, ездивший договариваться о присылке назавтра делегации на торжество выборов в первый сельсовет. Кстати, он пригласил оркестр красноармейского батальона. Батальону квартировал в городе на случай выступлений бело-зеленых банд, которые кое-где еще укрывались в Крыму и могли проскользнуть на просторы Украины, где тоже еще бродили махновские волки. Пересекла Сиваш и расписная тачанка Кубаря, привезшая из города попа. Поп этот семинаристом приезжал в село на летние каникулы к своему дяде, приглядел себе жену, дочь Кубаря, и, как только получил приход, сейчас же обвенчался. Теперь он приехал к своему тестю в гости, а может быть, и был вызван им из каких-нибудь своих соображений. Привез его сын Кубаря, Остап, тот самый, который скрывался во время всех боев, потрясших село. Говорили, что он просто-напросто служил у белых и вернулся восвояси, когда их разгромили, но правды тут трудно было доискаться.

Если бы попу понадобилось завтра уезжать, он не мог бы пробраться ближней дорогой через Сиваш, а должен был бы делать большой крюк и возвращаться через перешеек. Ветер нагнал много воды, и теперь, пожалуй, дорога надолго испортилась.

Вечером у Кубаря шел пир горой. Окна были ярко освещены. Тетка Галина чувствовала праздничную суету у соседей. Ее не пригласили стряпать на кухне, как раньше.

Теперь она работает сторожихой в ревкоме.

Сегодня в оконные щели хаты напевает ветер, слышно, как он с огромной силой набрасывается на стены, как будто хочет повалить. Не так уж много нужно, чтобы разрушить маленькую хатку. Моторной. После каждого такого ветра ей приходится поправлять крышу, ветер делает резкие проборы в старой соломенной настилке.

Тетка Галина лежит на постели, но спать не хочется. Сейчас ее занимают такие мысли. Нужно ли ей обучаться грамоте, как предлагают в ревкоме, или отговориться, чтобы над ней не смеялись в селе. Она, пожалуй, не чувствовала в грамоте надобности. Но вчера Иван Галактионович ей сказал: «Вот что, тетка Галина, тебе приходится работать в советском учреждении. Каждый работник должен быть грамотным. Я тебе советую записаться в кружок в школе». Она указывала ему, что сорок четыре года она была неграмотной, а теперь, может, осталось и жить-то ей лет десять — пятнадцать. «Вот еще доводы! — отвечал он ей. — Профессора, понимаешь, профессора и те учатся до старости, а ты говоришь». Она теперь и не знает, как ей быть. Верно, придется все-таки согласиться.