Чтение онлайн

Она вдруг вскакивает с постели, накидывает на плечи шаль и бежит на улицу.

Ветер затушил все звезд». Ее обдает ночным холодом, шаль вырывается из рук и треплется на спине, как крылья. Она выходит со двора на улицу, поворачивает направо. В хате Кубаря еще не погашен свет. Все другие хаты темны. Если бы не этот свет у Кубаря, трудно было бы вообразить, что вокруг стоят дома. Только приглядевшись, их можно заметить. Тетка Галина осторожно двигается вдоль улицы. Проходит мимо сельской лавки. Здесь улица расширяется, образуя как бы маленькую площадь. Моторная пересекает ее наискось и приближается к ревкому. Тихо подходит к нему с той стороны, где здание соприкасается с хатой Мотовиленко. У крыльца останавливается и успокаивается. Замок висит на своем месте. А она-то думала, что забыла его запереть. Она мнительна. Чуть ли не каждую ночь бегает проверять замок.

Тетка Галина хотела присесть на крыльце, как делала это иногда в спокойные ночи. Но сегодня зверский холод. Ветер гуляет по селу: то бросается под ноги, то толкает в спину, то хлещет по лицу.

Ветер — враг здешних открытых мест.

Она слышит шаги и думает, что это ветер. Слышит голоса — тоже ветер. Булькает вода за углом — ветер. Звякает стекло — ветер. Все это ветер, что движется, шелестит, шепчет, ударяет, скребет, звякает в эту глухую темную ночь.

Но за углом слишком ясно булькает вода. Моторная недоумевает, откуда она льется. Дождя давно не было. Стоит сушь. Ветер не взорвал ни одной тучи, закрывшей небо.

«Это не вода, это чавкает корова во дворе Ивана Галактионовича», — думает она.

Но у него нет коровы. Значит — это ветер! Звенит стекло — ветер. Чиркают спички — ветер. Разговаривают…

Это — не ветер.

Она слышит глухой возглас:

— У, черт! Которую порчу…

Останавливается на углу, дрожа и немея. Там чиркают спички. Чиркают, чиркают, чиркают. Вспыхивает огонек. Гаснет. Сверкнет искра, как светляк, и снова темно.

— У, черт…

Наконец спичка загорается.

Она видит дрожащий огонек, зажатый в руке.

Угол деревянной стены.

Две тени. Две спины.

Вскрикивает и бежит к ним. «Горим», — хрипит она. Но это же воет ветер, это шелестит солома на крышах хат. Ничего не слышно, ничего не слышно в глухом простенке. «Горим!» К ней подскакивают и ударяют четвертью по голове. Звон стекла. Падение тела. Но это опять ветер, это он, враг здешних мест, поет, шелестит, звякает, ударяет, стонет, движется, бежит.

Рано утром, выйдя на улицу, Мотовиленко увидел лежащую у стены ревкома тетку Галину. Она тихо стонала. Голова была залита кровью. Осколки разбитой четверти изрезали лицо. Рядом валялась другая четверть. Мотовиленко схватил сторожиху на руки и понес в свою хату. Пока домашние делали примочки, приводили ее в чувство, он обошел ревком, остановился у потемневшего угла, тронул пальцем, понюхал горло четверти, положил ее на место и пошел по селу.

Крестьяне возбужденно двигались к ревкому. Бежали впереди ребята и бабы. Огромная толпа их уже собралась у хаты Мотовиленко, прилипая к окнам, заглядывая в двери, толкаясь, шумя и разговаривая.

Потом, как бы двинутые ветром, все бросились на площадь к ревкому. Здесь на широком крыльце уже стоял стол, прикрытый красной холстиной. Крестьяне окружили крыльцо плотной стеной.

Впереди молодежь — ученики Мотовиленко, дальше — усатые, бородатые, серьезные лица.

Когда на крыльце показался председатель ревкома, вся площадь дрогнула и затаилась. Необычайность собрания, начатого ранее намеченного часа, преступление, которое нависло над селом в эту ночь, раненая тетка Галина, лежащая в соседней хате, залитый керосином угол ревкома — все это взволновало крестьян.

— Товарищи! — сказал Мотовиленко. — Недавно, совсем недавно мы видели в своем селе Красную Армию. Она шла на штурм последних твердынь врага. Мы ей помогли. Вы это хорошо знаете. Вам не буду напоминать. Мы сломали свои заборы, набили доверху мажары соломой и свезли все это в Сиваш, чтобы загородить путь воде. Врангель разбит. Вся наша страна свободна от армий белых генералов, терзавших ее в течение нескольких лет. Трудящиеся деревень и городов будут свободно устраивать свою жизнь… Сегодня мы собрались сюда, чтобы выбрать первый Совет в нашем селе, первый сельский Совет, и заклеймить, запятнать классовых врагов, которые пытаются этому препятствовать. Об этом мы сейчас и будем говорить…

На другом конце села расписная коляска, запряженная парой серых коней, проскочила мимо последних хат. Она увозила попа, зятя Кубаря. На облучке сидел полупьяный, покачивающийся Остап и яростно нахлестывал лошадей. Поп все время боязливо оглядывался назад, как будто ожидал погони.

Человек, показавшийся на улице села, был высок ростом, широк, ступал твердо и тяжело, в правой руке держал небольшой чемодан. Одет он был в синий костюм, черные ботинки. Загоревшее лицо под серой кепкой было молодо и серьезно. Во всем облике было что-то определенное, законченное, сложившееся. Судя по внешнему виду, можно было даже сказать, что этот человек, несмотря на молодость, много пережил, повидал и поработал. Ладони рук у него были огромные, с широкими жесткими пальцами. Он с любопытством оглядывался по сторонам, как бы удивляясь тем переменам, которые произошли в селе за последнее время. Так он остановился у голубоватой хаты, где на заборе была прибита деревянная доска с надписью: «Изба-читальня». Но еще больше, казалось, пришел в недоумение, увидев рядом маленькую хату с забитыми окнами. Покачал головой, тихо проговорил: «Рановато».

Почти сейчас же спросил у женщины, несшей ведра на коромысле:

— Где сельсовет?

— А вон он! — указала она на деревянный дом, выделявшийся среди белых мазанок.

Если идти сзади этого человека, нетрудно заметить, что все его тело время от времени судорожно вздрагивает, но это продолжается не больше секунды, и, если внимательно не приглядываться, можно даже принять это за резкие движения при ходьбе. Сельские ребятишки, услышав его разговор с бабой, бежали за ним, крича: «Ты кто, дядя? Комиссар?» — и не отставали до самого сельсовета.

Он входит внутрь единственного, кажется, на все село деревянного дома. Первый взгляд падает на большой портрет Ленина во весь рост, с правой стороны глядит Фрунзе, под ним красочный плакат с трактором, вспахивающим огромное поле, и какая-то диаграмма, сделанная от руки.

В углу стол. За столом сидит молоденький остролицый паренек. Пишет. Он поднимает глаза, видит чужого человека и, не дожидаясь, пока тот что-нибудь скажет, сам спрашивает:

— Вы не из Чашшнки? По народному образованию?

— Нет.

— А то у нас заседание, — указал он на дверь соседней комнаты. — Я думал, вы по народному образованию. Мы составляем смету на школу, — словоохотливо выкладывал паренек.

— Коля!

Паренек подскакивает на стуле, как будто его застали на месте преступления.

— Не узнаешь? А я-то тебя помню, когда ты еще под стол пешком ходил. Комсомолец?

— Не узнаю. Совсем не узнаю, — теряется паренек. — Да вы не из Береславля ли, Андрей Нефедыча сын? Или нет?

— Андрей Нефедыч разве в Береславле?

— На партийной работе. Может, вы Николай Афанасьевича брат? Он, говорят, где-то в Москве орудует.

Парень разглядывал его с тем нескрываемым любопытством, когда трудную задачу узнавания решает каждая черта лица — открытый рот, вытаращенные глаза, наморщенный лоб.

— Ты мне вот что скажи, Коля, — проговорил между тем посетитель. — Я проходил мимо своей хаты, она заколочена. Мать, должно быть, померла…

Но молодой сельсоветский работник вместо ответа вскочил с места и, распахнув дверь в соседнюю комнату, крикнул: