Чтение онлайн

Поговорил так со всеми по-хорошему, а потом поднялся, начальственный вид принял.

— Теперь, — говорит, — послушайте, что я вам скажу. Человек, — говорит, — я здесь новый, с вами вместе не воевал, но думаю, что драться будете хорошо. Я, — говорит, — не признаю и совсем отрицаю трусов и подлецов. Если, — говорит, — кто струсит в бою, то это есть самый последний человек. И такому даже и жить незачем. Я, — говорит, — вам верю, что среди вас трусов не найдется.

Сказал, как огнем все сердца опалил. Попрощался с нами и уехал.

И вы думаете, мы плохо дрались? Спросите про нашу дивизию, что вам скажут. В общем, куда нас ни пошлют, мы все впереди оказываемся. И я вам скажу, в самую что ни на есть трудную минуту у каждого из нас об этом генерале думка была, об его словах. До чего же он сразу расположил к себе солдатские сердца! Каждому из нае казалось, что он где-то здесь, на нас смотрит. Ну и понятно, жмешь вперед, все тебе нипочем. И правду сказать, генерала нашего во время боя нетрудно было встретить: он и там и тут. С таким генералом, думаем, мы и до Берлина вскорости дойдем. Умнейшая голова. В приказе товарища Сталина его фамилию упоминали. И ведь до чего храбер! Придет на наблюдательный пункт, снаряды сыпятся, мины, а ему хоть бы что! Другой раз еще посмеется: «У вас, говорит, тут вроде как на войне!» Ну, а на солдата, знаете, как шутка действует. Солдат шутку любит. Генерал — сам солдат, понимал это. Когда нужно — приказ", когда можно — пошути. Серьезный был генерал. Храбрейший генерал. Понятно, каждый солдат готов его от пули заслонить, когда он на передовой появлялся.

И произошел такой случай, когда и мне довелось ему личную услугу оказать, вернее говоря — от ранения либо от смерти его спасти. Вот тут у меня в боку осколок мины сидит, а предназначалась эта мина ему. Было это так.

Брали мы один венгерский город. Баталия шла большая. И в самый разгар появляется наш генерал на наблюдательном пункте, да не дивизии или там, сказать, полка, а батальона. Фашисты — вот тут, под рукой, минами по нас садят. А он стоит под деревцом и наблюдает поле боя. Нет-нет отдаст приказание. Ну, его по телефону передадут куда нужно, на батареи или в полки. Я в это время связным был. Узнал меня генерал, спрашивает:

— Как дела, Митрофанов?

— Помаленьку, товарищ генерал-майор.

— Вижу, — говорит, — ты уже орден Славы заработал. Поздравляю.

— Большое вам на том спасибо. Только бы вы, — говорю, — поостереглись малость, мины все-таки летают.

А он смеется.

— Мины, — говорит, — в генералов не попадают. А мина-то летела как раз в него.

Что я делаю? Думать было некогда: завыла вверху, проклятая. Подскакиваю я к генералу, заслоняю его собой. Падаем вместе с ним. Он даже сказать ничего не успел. Мина чокнулась о землю, осколки, конечно, в стороны. Чувствую я, как будто меня колом в бок ударило.

В общем, два ребра сломало и еще что-то там повредило. А генерал остался цел.

Поднимается он с земли, кричит:

— Военфельдшера немедленно сюда!

Подбегает сестра, начинает меня перевязывать. А генерал ей говорит:

— Вы мне отвечаете за его жизнь. Доставьте его в полном порядке на медицинский пункт.

Пока приволокли носилки, он ко мне наклоняется и говорит:

— Вот что, друг! (Друг! Понятно? Так и сказал.) Мне, — говорит, — самому награждать тебя за себя вроде как неудобно. Но, — говорит, — я надеюсь, командир батальона сделает представление на тебя ко второму ордену Славы. Не за то, что ты лично меня спас, а в моем лице старшего начальника.

— Слушаю, — говорит батальонный командир, — будет исполнено, товарищ генерал.

— А от меня, — продолжает генерал, обращаясь ко мне, — тебе товарищеское спасибо.

Нагнулся ко мне и поцеловал.

Короче говоря, отвезли меня в госпиталь, положили, лечат. Уход хороший, вроде как полегче мне стало.

Только смотрю: как-то утром открывается дверь и входит наш генерал. С ним майор — начальник госпиталя, потом главный врач и еще кто-то из медицинского персонала. Оглядел генерал палату:

— Где он тут лежит?

Главный врач показывает в мою сторону. Генерал направляется прямо ко мне. Подходит, спрашивает:

— Как здоровье, Митрофанов?

— Поправляюсь, — говорю, — товарищ генерал.

— А я к тебе заехал, навестить. Вы, — обращается он к медперсоналу, — можете заниматься своими делами.

Садится он на мою койку, начинает со мной разговаривать о том о сем. Люблю я нашу советскую натуру. За что? Советский человек может и начальником быть самым строгим и товарищем хорошим. И тут и там в нем разницы нет. Разговаривает со мной генерал, а со стороны может показаться, что мы братья родные. Целых полчаса, почитай, мы с ним протолковали.

— Я, — говорит, — тебе, Митрофанов, отпуск выхлопотал. Вот немножко поправишься и съездишь домой дней на десяток. А сынку твоему я подарочек маленький привей. У меня, — говорит, — тоже есть сын того же возраста, что и твой. Купил я ему сабельку. Да не знаю, когда домой попаду, а ты-то попадешь наверняка. Вот и свези своему сынку эту сабельку, да тут еще шоколадок несколько.

Развертывает он сверток, что у него в руке был, а в нем сабелька, такая блестящая, полированная, а в другом свертке плиток пять шоколаду. Ну, я тут растерялся, не знаю, как и благодарить. Даже слезы на глазах показались.

А он встает с моей койки, подает мне руку.

— Выздоравливай, — говорит, — скорей, товарищ Митрофанов.

И пошел. А я верчу в руках сабельку и думаю: вот так сынку удовольствие! Теперь по деревне все ребята будут завидовать.

И конечно, выздоровел я тут очень быстро. Выписали меня вскорости из госпиталя и — на десять дней домой.

Уж о том, какую я сыну радость доставил, я говорить не стану. А когда узнали, что эту сабельку генерал подарил, который в приказах не раз упоминался, так, поверите, вся деревня в моей избе побывала, и каждый ту саблю в руке повертел.

Вот какое дело. Ну, а когда приехал обратно сюда, поставили меня для облегчения после раны на хозяйственную работу. Здесь наш второй эшелон, я здесь и торчу, завтра с утра кое-что получить надо.

Рассказчик умолк.

— А генерал этот все в вашей дивизии? — послышался вопрос.

— Куда там! Разве такого умнейшего генерала будут держать на одном месте? На корпус перевели. Корпусом командует.

На этом разговор закончился. Тянулась длинная венгерская ночь. Вдалеке все еще ухали пушки. В хате тепло, тихо. Я думал о чутких командирах, которые умеют подойти к солдату, потому что сами они солдаты с такой же простой и верной душой, открытой для подвига, доброго товарищества и дружбы.

1944 248

Три встречи, три эпохи…

Время идет, а человек не стареет душой, открытой для правды, которую он нашел. Он оглядывается на свое прошлое, сравнивает свою жизнь с жизнью сидящего перед ним человека с таким странно знакомым лицом и поражается его дряхлости и обреченности.

Впрочем, расскажем обо всем по порядку. Удивительную историю эту я записал в таком виде, как ее слышал. Некоторая отрывочность и кажущаяся случайность фактов, по-моему, не лишают их внутренней связанности и достоверности. «Мир тесен и мал», — гласит поговорка. Он тесен и мал не только для друзей, но и для врагов.