Чтение онлайн

Он рассказал им, как получилось, что у него не осталось мелочи на трамвай.

— Вы вовремя подоспели, а то бы я, пожалуй, и не донес. Вовремя, очень вовремя… Хе! Хе!

Они почтительно слушали учителя, окружили его, как солдаты командира, стараясь приравнять свои шаги к его медленной, «клюющей», старческой походке.

В кино они опоздали.

Прошло несколько лет.

В темной комнатке, свет в которую сочился из крошечной створки окна размером не более двадцати сантиметров в квадрате, сидел старичок, закутанный в шубу, ноги его прикрывал клетчатый плед. Старичок сидел неподвижно, опустив голову и весь скрючившись. В комнате было градусов пять мороза, стекла большого окна, кроме уцелевшей створки, были разбиты и загорожены матрацем, подушками и каким-то тряпьем. На стенах блестел иней, вода в большой кастрюле на столе покрылась коркой льда.

Комната имела мрачный, нежилой вид, хотя помимо стола в ней стояла прибранная кровать, диван с вышитыми подушками и еще кое-какая мебель. Неподвижная фигура старика не оживляла, а скорей мертвила комнату, тишину нарушало монотонное тиканье больших дорогих стенных часов. Часы только что пробили два раза.

Не успел мелодичный башенный звон их рассеяться в комнате, как где-то хлопнула дверь, послышались легкие шаги. Шаги приблизились к комнате. Вот на пороге показалась женская фигура в меховом жакете, в шапочке, из-под которой глядело худощавое, осунувшееся лицо девушки лет семнадцати. Было что-то привлекательное и милое в этом лице, несмотря на обтянутые щеки, слегка порозовевшие на морозе. Белокурые волосы кокетливо вились на висках, но особенно красивы были большие глаза, широко раскрытые, как у куклы.

Девушка вошла в комнату, остановилась перед стариком и сказала:

— Опять ничего не принесла, дедушка! Продуктов не хватило. Человек пятнадцать до меня осталось. Прямо не везет. Сегодня пойду с вечера. Иначе мы с тобой помрем, дедушка! Говорят, немцы объявили, что они Ленинград совсем сотрут с лица земли. По-моему, это глупости. Как ты думаешь, дедушка?

— Ты, Катюшенька, закройся скорей одеялом и сядь на диван, — прошелестел едва слышно старик. — Когда человек сидит, уходит меньше энергии. Мало у нас с тобой осталось энергии, внучка!

Девушка продолжала стоять.

— Во время вчерашней бомбежки, — сказала она, — знаешь, где разбомбили? На Невском, рядом с писчебумажным магазином. И сейчас еще дымится. Там работают пожарники. А потом на Васильевском два дома.

— Варвары! — прошептал старик. — Гунны!

— Марья Петровна из третьей квартиры умерла, — продолжала девушка сообщать новости. — Дворник умер… Дедушка, давай мы с тобой помечтаем, чего бы нам хотелось поесть. Первым делом, знаешь, что бы я хотела, дедушка? Щей горячих, понимаешь, и хлеба сколько хочу, ну там полкило или граммов шестьсот, я бы весь сразу слопала. А на второе? Чего бы ты хотел на второе, дедушка?

— На второе я хотел бы проклятого фашиста слопать, — сказал старик.

— Нет, дедушка, ты по-серьезному. Я бы предложила тебе картошку вразварку. Пушистую такую. Знаешь, как она вкусно пахнет!

— Забыл! — вдруг засмеялся старик беззвучным смехом. — Забыл, внучка! А ты полагаешь, что в мире еще существует горячая картошка? Вряд ли! Вряд ли! Ты полагаешь, что существует огонь, тепло, свет? Ха! Ха! Ха! А не хочешь ли погрызть мороженой картошечки?

— Нет, дедушка, мы такие кушанья отбросим. Будем есть только настоящие. Ну, например, сыру по ломтику не хочешь?

— Сыру съел бы. Отрежь там ломтика два поувесистей!

— Сейчас. Вообрази, дедушка, что мы действительно едим сыр. Как это вкусно. Умереть!

— Фантазерка ты, внучка! Ой, какая ты фантазерка! А в сущности говоря, никому мы с тобой не нужны!

— Как так не нужны! Я вот скоро кончу военное обучение и на фронт пойду.

— Иди, внучка, иди! В добрый час. А мне некуда идти. Школа моя закрыта. Сорок лет преподавал я в ней. Сорок лет! Как ты думаешь, легко мне забыть их? Вот сижу и вспоминаю день за днем. Все новые и новые всплывают лица, сколько их, где они? С каждым что-то связано. Сегодня, например, припомнил случай. Ты помнишь старшеклассников? Наверно, помнишь, они как-то приходили, донесли мне до дому книги. Блохин, Сенцов, Сердюк и Грибовский. Милые были ребята, дружные, отзывчивые. Комсомольцы. Помню, один раз они меня растрогали до слез. Плакал я в душе от радости, от гордости, что такая великолепная молодежь у нас, а виду им не показал. Нельзя учителю показывать своих слабостей. Таков закон воспитания. А произошло нижеследующее. Поступили в старший класс два новых ученика. Пришел я, по обыкновению, на урок и начал… Ты плачешь, внучка? Что с тобой? Внучка…

Девушка упала на диван головой на подушку и громко всхлипывала.

Старик попытался подняться, привстал, но сейчас же почти упал на стул.

— Ослаб. Ослаб совсем. Развалиной стал. Внученька! Родная, скажи мне, что с тобой? Катюша…

— Я больше не могу. Не могу, — рыдала девушка. — Я хочу есть. Есть! Хоть что-нибудь, хоть крошку хлеба.

— Спокойней, внученька, спокойней! Голод как зубная боль. О нем не надо думать. Фашисты хотят взять нас измором, а мы не поддадимся. Советский человек не должен поддаваться слабости. Не поддадимся… Не трать зря энергию на слезы. Сядь и сиди. Забудь про голод. Постарайся забыть…

— Не могу, дедушка, миленький, не могу.

— Забудь, усни! Или лежи и думай о чем-нибудь хорошем. Знаешь, была такая девушка — Дурова, кавалерист-девица. Хочешь, я расскажу тебе о ней…

Но Катя вдруг вскочила с дивана и испуганно уставилась на старика.

— Стучат, дедушка! — воскликнула она. — Неужели мы прозевали воздушную тревогу? А я должна быть на своем посту. Слышишь, как стучат?

Стены сотрясались от сильнейшего грохота. Кто-то тяжело ударял по входной двери.

— Стучат! — безразлично проговорил старик. — Может быть, не к нам.

— К нам! Пойду узнаю.

Девушка быстро вышла из комнаты. Старичок сидел, слегка повернув голову к двери. В глазах его застыл вопрос. Шли томительные секунды, потом донесся какой-то разговор за дверью, шум шагов. Дверь распахнулась, и на пороге появились четыре рослых летчика в кожаных пальто.

— Анисим Иваныч! — крикнули они почти хором. — Здравствуйте, Анисим Иваныч. Не узнаете?

В глазах старика блеснуло удивление.

— Что же такое? Я что-то не пойму, — бормотал он, вглядываясь в лица летчиков. — Никак, это Блохин? А это Грибовский, смотрите-ка — все четверо… Сердюк! Сенцов! Только что говорил о вас с Катюшей. А вы тут как тут! Просто невероятно. Ну, здравствуйте, друзья!

Летчики пожимали ему руки, осматривали убогую комнату, качали головами.

— Что-то вы плохо живете, Анисим Иваныч!

— Плохо, друзья, плохо. Даже угостить вас печем. Просто нечем. А вы вон какие молодцы, небось проголодались?

— Что вы, Анисим Иваныч! Наоборот, мы думали, может быть, вам что-нибудь нужно. Мы прямо из Москвы, были там по одному делу. А сейчас сюда. Вот мы и решили кое-что прихватить для вас. В Ленинграде теперь блокада, не очень-то с продовольствием. Ну, мы и подумали…

За плечами у них оказались вещевые мешки, летчики сбросили их на пол и сказали опять почти хором:

— Куда прикажете выложить?

Растерявшийся Анисим Иванович и Катя стояли, не зная, что сказать. Летчики развязали мешки и стали выкладывать содержимое на стол.

Они вынули несколько кругов колбасы, головку сыру, куски сала. Затем появились консервы, сахар, кофе, четыре буханки хлеба…

— Позвольте, позвольте, куда же это, зачем же это? — бормотал Анисим Иванович. — Полноте, полноте вам! Да что вы делаете?..