Чтение онлайн

Но сумки продолжали опустошаться, пока в них ничего не осталось.

На столе лежало несметное богатство.

— Дедушка! — воскликнула Катя. — Дедушка, они просто сумасшедшие. Куда они столько приволокли, дедушка!

Но Анисим Иванович не слышал ее. Он отвернулся и плакал. Плакал, впервые не стесняясь, перед своими бывшими учениками.

А летчики, сказав, что они сейчас вернутся, быстро куда-то ушли. Через полчаса они появились снова. Они были нагружены старыми досками, печуркой, трубами, Блохин достал даже где-то топор.

Они быстро вывели трубу в форточку, раскололи доски и затопили печурку.

Комната стала нагреваться, на печурке кипел кофе.

Потом все сидели за столом, пили кофе, закусывали, вспоминали. Анисим Иванович расспрашивал их. Летчики рассказывали, что с ними было после окончания школы, как они вчетвером поступили в авиационное училище, откуда все вместе были направлены в одну часть. С тех пор не разлучались. Им везло. Ни один не ранен. Правда, у Сенцова была царапина. Пустяки. Грибовского слегка помяло при вынужденной посадке. Пустяки. Побыли на южном фронте, оттуда их перебросили сюда, в Ленинград. Рассказывая, они сидели перед Анисимом Ивановичем в почтительных позах, как будто все еще были его учениками, а он — их старым учителем.

И в разговоре они часто возвращались к школе, она была их дорогим воспоминанием.

Блохин сказал:

— Вы знаете, Анисим Иваныч, когда на фронте бывало иной раз трудновато, вспоминали мы вас. Хорошие вы нам слова говорили, Анисим Иваныч. Мы не забыли их.

— Все время вспоминали, — хором подтвердили остальные.

От печурки в комнате стало тепло. Анисим Иванович снял шапку, потом пальто.

— А вы что сидите в шубах? А еще молодежь! — засмеялся он. — Мерзнуть нельзя! Это нам, старикам, разрешается. Снимайте шубы.

Летчики как-то странно переглядывались, словно стеснялись, и медлили раздеваться.

— Разоблачайтесь! Разоблачайтесь! — прикрикнул на них Анисим Иванович. — Полноте вам. Будьте как дома.

Они стали медленно снимать меховые кожаные пальто. И когда они их сняли, старик изумился: на груди Сенцова сияла Золотая Звезда, у товарищей его были новенькие, только, должно быть, полученные ордена Красного Знамени.

Анисим Иванович продолжает и сейчас преподавать в одной из ленинградских школ. Он все такой же, со старыми привычками, со своими манерами, и так же ведет свой урок: спросив учеников, захлопнет журнал, поднимется из-за стола, неровными шажками обойдет несколько раз класс, потом остановится, задумается на минутку — и в настороженной тишине зашелестят страницы прекрасных книг, зовущих к честности, к правде, к славе, к подвигу во имя Родины.

Только бывает теперь с ним иной раз — вдруг прервет он свою беседу на полуслове и начнет ищущим взором обводить лица учеников, и, когда взгляд дойдет до задних парт, улыбка блеснет на его суровом, озабоченном лице, как будто в рядах сидящих там он узнает милых его сердцу учеников-героев.

Это длится секунды две. Потом снова слышится его тихий шелестящий голос.

По-прежнему его уроки — самые любимые в школе. Иные школьники, бывает, шумливо ведут себя, пока он расхаживает по классу, прежде чем начать очередную беседу. Но все это происходит от избытка энергии, от жизнерадостности. Анисим Иванович понимает это. Брожение молодости! Он по привычке супит брови, бросает грозные взгляды на учеников. Но разве обманешь их! Они знают, что перед ними добрый человек, учитель, который любит их, простит их маленькие шалости, но не простит незнания, невежества, нечестности, неблагородства поступков.

Кем бы они ни были потом — министрами, генералами, прославленными героями, великими изобретателями и строителями, — когда они встретят маленького, неприметного старичка в скромном пиджаке, они почтительно остановятся перед ним и заговорят с ним как младшие со старшим. Он был их учителем!

1945

В новогоднюю ночь третий взвод назначили в разведку. Взвод должен был дойти до села Шамраевка, где, по сведениям, у немцев был сильный опорный пункт, завязать, если потребуется, бой и, выяснив все что надо, вернуться обратно.

В селе Шамраевка в это время шли приготовления к встрече Нового года. В помещении бывшей школы, где расположился немецкий штаб, в одной из комнат, превращенной в кухню, жарко горела плита, вокруг нее суетились два солдата в поварских колпаках. На столе лежали вареные куры, стояли тарелки и миски со сливочным маслом, со сметаной, с творогом и прочей снедью, добытой у населения, которое по сему случаю было обложено специальным налогом. Для приготовления местных блюд послали за бабкой Аксиньей. На нее указал староста как на лучшую стряпуху, без участия которой до войны не обходился ни один колхозный праздник, предупредив, однако, что сын у нее в Красной Армии и надо за ней на всякий случай присматривать. Посланный на розыски солдат привел маленькую щуплую старушку с остреньким, птичьим лицом. Она испуганно глядела на немцев и молча кивала, когда их начальник говорил ей суровым жестким голосом, старательно выговаривая русские слова:

— Вареники. О!.. Вкусно. А то бах-бах! — и нацеливался на старушку пальцем, показывая, что грозит ей в случае какой-нибудь каверзы с ее стороны.

Уставившись на главного немца, как кролик на удава, старушка вздрагивала и пятилась к двери.

Ее втолкнули в комнату, где шли приготовления, и оставили там под наблюдением двух солдат, весело гоготавших над ее неловкими движениями, когда она растерянно хваталась то за муку, то за творог, со страха не зная, с чего начать.

С вечера поднялась метель, закружила вихри снега, третий взвод затерялся во мгле. Младший лейтенант, командовавший взводом, был известен в полку своей поразительной храбростью. За короткий срок он из рядовых стал офицером, получил несколько орденов и медалей. Роста он был огромного, силы невероятной, по довоенной профессии — колхозный кузнец. Однажды кулаком убил немца, в другой раз один приволок трех «языков», связав их веревкой, чтобы не разбежались. О нем ходили легенды. Сам ни разу не был ни ранен, ни контужен. По этому поводу он, усмехаясь, говорил:

— Мамаша, наверно, за меня молится.

В обычной жизни он был простой и незлобивый человек, спокойный и терпеливый, но чуть доходило до боя, как весь преображался, и тогда все ему было нипочем.

Вот и теперь, ведя свой взвод в разведку, он стремительно шагал вперед, прорываясь сквозь метель, почти сливаясь с ней. Разведчики едва поспевали за ним. В маскировочных халатах, облепленные снегом, они казались причудливыми тенями, то возникавшими, то исчезавшими в белесой мгле. Неистовый ветер вихрил все сильнее и сильнее.

Младший лейтенант шел уверенно, бог знает как определяя направление и не сбиваясь с пути. Сворачивал то туда, то сюда, делал круги, обходы, повороты, пока не довел взвод до какой-то изгороди. И здесь остановился.

Начиналось село. Взвод залег. Младший лейтенант с несколькими бойцами пошел вперед, приказав остальным дожидаться его сигнала. Метель крутила все сильнее и сильнее. В двух шагах ничего не было видно. Младший лейтенант осторожно приблизился к хатам. Одна из них, большая, стояла чуть в стороне. Начал обходить ее. Заметив за углом часового, прислонившегося к стене, незаметно подошел к нему и схватил за горло. Часовой не успел даже вскрикнуть.