Чтение онлайн

Трагедия в Императорской гавани, происшедшая по вине Буссе, бросала, конечно, тень и на Невель­ского, несмотря на то, что он и его отважные спод­вижники сделали все, что могли, для устранения ка­тастрофы[61]. Однако помощь пришла слишком поздно. В продолжение зимы в Императорской гавани из 12 человек команды поста умерли 2 человека, из 48 человек команды транспорта «Иртыш» умерли 1 офи­цер и 12 человек матросов. Из 24 человек экипажа «Николая I» умерли 4 человека. Таким образом, из 84 человек не стало 19.

Подробное донесение об этом несчастье Невель­ской получил от Бошняка за несколько дней до при­бытия генерал-губернатора.

«Господь бог один знает, – заканчивает Бошняк, – чем бы еще могла кончиться эта печальная драма, если бы Вы не оставили в Императорской га­вани значительного количества муки и крупы, и если бы Вы по получении сведений о таком совершенно неожиданном обстоятельстве – сосредоточении здесь 84 человек вместо 12 – не прислали бы нам хотя и скудного, но единственно возможного количества не­обходимых запасов и оленины, и если бы корвет «Оливуца» не снабдил нас запасами... Прибытие этого корвета оживило нас всех».

Несчастье в Императорской гавани, которое при известном освещении и недоброжелательности можно было бы поставить в вину Невельскому, являлось только поводом для проявления неудовольствия гене­рал-губернатора, которое на самом деле имело более глубокие корни.

Муравьев еще прежде, про себя, решил судьбу Невельского. Подобного рода сотрудник, инициатив­ный, волевой, способный самостоятельно мыслить, не­поколебимый, если считал себя правым, да к тому же еще и имеющий огромные заслуги, способные за­тмить заслуги Муравьева в Амурском деле, был ему очень неудобен. В то время как Невельской, не обращая внимания на грозные симптомы неудоволь­ствия генерал-губернатора, работал не жалея сил, Муравьев писал своему адъютанту Корсакову:

«...Между тем Невельской просит меня не обездо­лить его народом и строит батарею в Николаевском порте на увале, кажется, против своего дома, а не там, где приказано – против входа в реку. Он, ока­зывается, так же вреден, как и атаман: вот к чему ведет честных людей излишнее самолюбие и эгоизм!

...Для успокоения Невельского я полагаю назна­чить его при себе исправляющим должность началь­ника штаба; Завойко – начальником всех морских сил... Таким образом Невельской с громким названи­ем не будет никому мешать и докончит свое там по­прище почетно»[62].

Удивительна снисходительность Муравьева, не от­казывающего Невельскому в честности![63]

Отставка Невельского, своеобразная награда, увенчивающая его замечательную деятельность, была ре­шена. Одно обстоятельство задержало ее: Невельской получил известие, что старшая дочь его Екатерина умерла и жена тяжело больна.

Муравьев проявил достаточно человечности – от­ставка была отложена. Капитан поспешил в Петров­ское.

Вот как пишет об этом новом ударе сам Невель­ской:

«Жену я застал едва только оправившейся от этой потери и тяжкой болезни. Тяжело было нам, родите­лям, видеть могилу нашей малютки на пустынной Пет­ровской кошке! Тяжко было испытание это нам, и без того отрезанным пустыней от всего света, но что делать, – эта жертва, тяжкая для нас, родителей, бы­ла данью исполнения долга, направленного к благу отечества!

С прибытием в Петровское корабля Российско-Американской компании на нем пришел из Аяна брат жены моей мичман Николай Иванович Ельчанинов, которого она не видела более 6 лет. Это свидание благотворно подействовало на жену мою в ее тяжкой горести.

Пробыв трое суток в Петровском, я отправился в Николаевское, чтобы встретить там Н. Н. Муравьева и с ним на шхуне «Восток» осмотреть бар северного фарватера, ибо ввод фрегата «Паллада» в реку более всех меня озабочивал; тем более, что при извилистых лиманских каналах и быстрых течениях ясно было видно, что паровые средства наши весьма были для этого недостаточны».

Остаток лета прошел в работах по подготовке края к обороне.

Муравьев, побывавший в Императорской гавани, познакомился там с Бошняком – ближайшим и дея­тельным сотрудником Геннадия Ивановича. Лейте­нант Бошняк, всю зиму державшийся бодро, сейчас заболел и едва мог передвигаться. Когда миновала всякая опасность для вверенных ему людей и не о чем было больше беспокоиться, нервы сдали и насту­пила реакция.

Муравьев, знавший о неутомимой, многолетней деятельности Бошняка, видя его желтым, отекшим, с потухшим взглядом, предложил ему отпуск. Решено было, что Бошняк отправится на шхуне «Восток» в Петровское, чтобы собрать вещи. Шхуна должна бы­ла возвратиться в Де-Кастри, а в начале июля от­правиться в Аян и захватить по пути лейтенанта. Бошняк просил отпустить в Петровское двух верных спутников своих, казаков Семена Парфентьева и Ки­рилла Белохвостова. С ними сотни верст прошел он по пустыням Приамурья, с ними провел страшную зиму в Императорской гавани. Получив разрешение, Бошняк, опираясь на палочку, торопливо заковылял по трапу шхуны на берег, чтобы порадовать казаков.

В те несколько дней, что стояла шхуна «Восток» в Императорской гавани, лейтенант заметно попра­вился, поздоровел и повеселел. Но каждый день Бош­няк бывал на мыске, где белели 19 свежих крестов. Он приводил в порядок могилы или просто сидел на каком-нибудь дерновом холмике и смотрел на тихие воды бухты затуманенными от слез глазами.

«Кому из сослуживцев придется побывать в этом месте тяжелых испытаний моей молодости, того про­шу не забыть тихим поклоном и крестом за меня по­чтить память моих несчастных товарищей-страдаль­цев...» – пишет Бошняк в своем дневнике.

Но вот и день отплытия. Парфентьев и Белохвостов весело тащат свои пожитки по трапу шхуны. Бошняк прощается с Императорской гаванью. Загре­мела лебедка, зашумели пары, и шхуна направилась к выходу из гавани. Медленно прошло судно мимо мыска-кладбища, бородатые казаки сняли шапки и, крестясь, поклонились умершим товарищам. Бошняк надел фуражку только тогда, когда белые кресты скрылись из виду.

Шхуна, побывав в Де-Кастри, отправилась в Пет­ровское и бросила якорь на рейде. Погода была све­жая, с моря шли волны, и бурун раскатывался белой полосой вдоль берега. Пришлось пережидать погоду, шлюпка не смогла бы пройти в залив Счастья. Но казакам не терпелось на берег. Бошняк тоже хотел поскорее побывать «дома», увидеть людей, с которыми сжился, как с родными, за годы службы в Амур­ской экспедиции. Вместе с Парфентьевым и Белохвостовым сошел он в легкую кожаную байдарку. Но случилось несчастье: гребцы оплошали, кипящая пена буруна залила байдарку, и Бошняк с казаками ока­зались в ревущих и грохочущих волнах. Головы пловцов то скрывались в пенистых гребнях, то выныривали в промежутках между валами. Но вот про­катился вал, и из пены вынырнули только двое. Еще и еще валы, и вот только один пловец борется с вол­нами недалеко от береговой отмели. Гиляки и матро­сы из Петровского вытащили изнемогающего Бошняка. Оба казака утонули.

Через несколько дней Бошняк, простившись с Не­вельским, Екатериной Ивановной и остальными, на­всегда уехал с берегов Амура.

XXVII. ПОБЕДА НАД АНГЛО-ФРАНЦУЗАМИ В ПЕТРОПАВЛОВСКЕ.

НЕОЖИДАННОЕ РЕШЕНИЕ МУРАВЬЕВА

Неприятель считал, что устье Амура не судоходно и не может служить убежищем для военных кораб­лей.

«Путешественники» Гиль и Остен ручались, что входа в реку нет ни с севера, ни с юга. Они не суме­ли раскрыть тайну Амура. Такие же сведения прихо­дили и из Петербурга. Вряд ли это случилось пото­му, что открытия Невельского хранились в тайне.

Скорее всего неприятель был введен в заблужде­ние тем, что в осведомленных кругах Петербурга не верили Невельскому и не придавали значения его от­крытиям.

И англичане и французы полагали, что весь ази­атский берег Татарского залива скалист и непристу­пен. На всем протяжении побережья иностранцам известна была только одна бухта – Де-Кастри. Англо-французы думали, что Сахалин – полуостров, Амур недоступен с моря, а главный русский порт и крепость – Петропавловск[64]. Только здесь, по мнению неприятеля, могла базироваться русская эскадра.