Чтение онлайн

Матросы привыкли к мальчонку, а Синицын при­вязался к нему со всей сдержанной силой суровой одинокой души. Стесняясь своей привязанности к мальчику, комендор относился к нему грубовато, с ласковой насмешливостью; избегая подлинного имени, он звал его обычно: «эй, ты» или «эй, шустрый», а в разговорах с третьими лицами называл калмычонком.

Постепенно Николка приобрел внешний вид, кото­рый не резал морского глаза. Старая матросская шапка, куртка и штаны, ушитые по росту, заменили жесткую, лоснящуюся от тюленьего и рыбьего жира повседневную его одежду.

Николка был счастлив. Его давней, недосягаемой мечтой было сделаться моряком, плавать на велико­лепных белокрылых кораблях, которые он видел толь­ко издали. Ему казалось, что теперь мечта его начи­нает осуществляться.

На батарее люди жили ожиданием боя. С просто­той, словно о чем-то самом обыкновенном, говорили они, что надо будет сделать, когда придет «он». Мич­ман и комендоры изучали позицию, делали пристрел­ку, расходуя, впрочем, незначительный боевой запас скупо.

Все это восхищало и занимало Николку. В душе его вырастала неприязнь к «нему», который должен был напасть на третью батарею, и он все сильнее при­вязывался к простодушным и добрым морякам, к бру­стверам и навесам родной батареи и особенно к сиво­му комендору с серьгой.

– Синицын, – сказал однажды мичман, – соби­райся. Через час пойдешь со мной в город, а оттуда на фрегат к начальнику артиллерии.

– Есть, ваше благородие! – отвечал Синицын и замялся, не уходя.

– Ты что хочешь сказать? – спросил офицер.

– Тут, ваше благородие, такое дело... калмычонок этот... – сказал комендор, отводя глаза в сторону.

– Ну?

– Да надоел, ваше благородие; на фрегате хотит побывать. Настырный мальчишка, прямо сказать. Не иначе, придется согнать с батареи.

Мичман улыбнулся:

– Ладно, бери с собой питомца, пусть посмотрит.

Суровое лицо комендора просветлело.

– Повадился, чертенок... чисто беда... согнать его долой... – ворчал он, в то время как выражение его лица говорило о совсем иных чувствах.

Частная шлюпка доставила на фрегат мичмана, комендора и Николку, смотревшего на приближаю­щийся корабль восхищенным взглядом.

Когда мальчик, едва дыша от волнения, поднялся по трапу и ступил на палубу, расчерченную темными полосками смолы между узкими, выскобленными до белизны досками, и увидел все сложное могучее сна­ряжение большого парусного корабля, он оцепенел.

– Вот, господин лейтенант, – шутливо сказал мичман вахтенному офицеру, беря за плечо Никол­ку, – сей любознательный монголец прельщен мор­скою службою и жаждет осмотреть военное судно.

Лейтенант посмотрел на «любознательного монгольца», улыбнулся и разрешил.

– Баловство-с, ваше благородие... Что ж ты мол­чишь? Кланяйся их благородию, – сказал Синицын.

Он провел Николку по кораблю, делая вид, что ходит только по своему делу, и давал объяснения от­рывистым, недовольным тоном.

Так он показал мальчику почти все судно и даже слазил с ним на марс.

Эта экскурсия еще больше усилила любовь Николки к морскому делу.

В Петропавловск прибыло подкрепление – транс­порт «Двина» из Охотска, привезший сибирский ли­нейный полубатальон. Гарнизон увеличился на три­ста пятьдесят человек: теперь в нем было восемьсот семьдесят девять солдат и матросов и сорок два офи­цера. Половину этого количества составляла артиллерийская прислуга.

Восемнадцатого августа большая парусная эскадра и пароход вошли в Авачинскую губу. Корабли ста­ли на якоря далеко за пределом досягаемости пушечного выстрела. Это был неприятель – англо-француз­ская эскадра.

Все семь батарей оборонительной линии и «Авро­ра» с «Двиной» были приведены в боевую готовность.

День прошел тревожно, но неприятель вел себя тихо, не делая попыток к нападению.

Женщин и детей спешно вывозили из города в се­ло Авачу, за двенадцать верст от моря.

Гарнизон третьей батареи весь был на бруствере, вглядываясь в неприятельские суда, темневшие во мгле пасмурного дня, далеко, почти у противополож­ного берега рейда.

– Дядя, теперь она стрелять будет или ты?

Синицын молча посмотрел в взволнованное лицо Николки.

– Вот что, шустрый, – сказал он необычно мяг­ко, – иди-ка ты до мамки.

Николка, насупясь, опустил голову.

– Слышишь ты? Команду сполнять надо!

– Не пойду! – тихо и упрямо сказал Николка

– Ухи надеру!

Синицын вывел мальчика на тропинку за батарею и, порывшись в карманах, достал пятак.

– Иди, пряников себе купишь. Иди, а то господи­ну мичману скажу!

Николка медленно и неохотно пошел по тропинке вниз. Через час мичман, проходивший по батарее, на­ткнулся на Николку, с усилием тащившего охапку хвороста для кока.

– Это что?! – сердито спросил офицер. – Ты зачем тут? Синицын!

– Я!

– Почему мальчишка на батарее? Отправить к родным!

– Экой упорный! – покачал головой Синицын. – Я, ваше благородие, ему приказывал, а он не слу­шает... Ишь как юлит, чтобы остаться...

– Пусть Петров сведет. Женщин и ребят в Авачу велено отводить, нечего тут!

Петров за руку повел в город насупившегося Ни­колку.

Этот день и следующий прошли спокойно. Перед вечером Синицын, сидя в амбразуре, покуривал трубочку, задумчиво глядя на простор голубого рейда, на далекие вражеские корабли. Вдруг позади него раздался шорох. Комендор, ленясь повернуть голову, скосил глаза и увидел Николку, который кланялся ему, заискивающе улыбаясь. В руках он держал несколько серебристых рыбин чавычи, до которой все на батарее были большие охотники.

– Как мне тебя понимать надо? – строго спросил комендор.

– Дядя, не гоняй меня, шибко прошу. Все делать буду! Совсем бояться не буду, как настоящий матрос. Не гоняй!

Николка остался на батарее.

Двадцатого числа рано утром часовой заметил движение на вражеской эскадре. Три больших кораб­ля и пароход снимались с якоря. На третьей батарее, на остальных батареях оборонительной линии и на обоих кораблях пробили боевую тревогу.

С бруствера третьей батареи видно было, как пря­мо и влево голубела Авачинская губа, главный рейд, окаймленный далекими серо-лиловыми берегами. Вправо видна была зеленая Сигнальная гора, под скалистым обрывом которой на мысу расположена первая батарея, еще правее была малая губа. У вхо­да в нее стояли «Аврора» и «Двина». Ближе, на ко­се, отделяющей от рейда бухту, малую губу, находи­лась большая вторая батарея на одиннадцать орудий. Вдали за кораблями виднелись домики Петропав­ловска.

Три неприятельских судна, идя вслед за пенящим воду пароходом, медленно приближались. Вот они развернулись бортами к Сигнальной горе, пыхнули белыми дымками. Над батареей № 1, на обрывах Сиг­нальной горы встала пыль. Долго спустя донесся глухой гром.

– Перелет, – сказал мичман, смотревший в под­зорную трубу.

Неприятельские корабли окутались дымом, и глу­хой гром непрерывно катился по морю. Беглым огнем они били по первой батарее, та отвечала.

– Хорошее дело – восемьдесят орудий против пяти! – сказал мичман и вопросительно посмотрел на Синицына. – Наша не достанет?