Чтение онлайн

Судно покачивалось, и багряные блики скользили и двигались по вылощенным переборкам каюты, зе­леновато-красными рубинами вспыхивали на стаканах и бутылках, стоявших в гнездах поставца, блистали на стеклах стеклянного шкафчика, перебегали по склад­кам синего штофного полога над капитанской кро­ватью и – как бы лужицами пролитого бургундского вина – пятнали синюю же бархатную скатерть на круглом столе посредине каюты.

Эта бурная пляска света наполняла сердце беспричинною радостью. И даже горестные складки на длин­ном, постном лице Пеппергорна разгладились. А Мит­рофан Ильич повесил на гвоздик шляпу и плащ, весело закинул на койку длиннокудрый парик, вооду­шевлено потер грушевидную лысую голову и, потя­нувшись к поставцу за стаканами и бутылкой, сказал:

– Вот так-то, Рудольф Карлович... Выпьем мы с гобой романеи, и на душе станет веселее. Чать, нам не неделю с тобой плавать, надо друг к другу привы­кать. Садись, не мнись – гостем будешь!

Пеппергорн снова чопорно и вежливо поклонился, повесил верхнюю одежду рядом с хозяйской и, при­гладив жидкие, длинные дьячковские волосы, связан­ные черной ленточкой в пучок на затылке, чинно сел на кончик стула: все-таки начальство, что ни говори, надо соблюдать субординацию.

Митрофан Ильич, выпятив от напряжения нижнюю губу и стараясь попасть в лад качке, благополучно налил гостю. Но когда он стал наливать себе, волна, покрупнее других, поддала под корму так, что заскри­пели дубовые переборки, и Митрофан Ильич пролил мимо стакана на свою драгоценную скатерть струю густой и липкой романеи. Он крепко выругался, а Пеппергорн озабоченно нахмурился. Не прав ли, одна­ко, был Гвоздев? Он малый толковый. Ветер креп­чает, как бы не вылететь с полного хода на пологий берег острова Даго... Но теперь уж амбиция не позво­ляет менять курс. Надо выждать хотя бы часок...

Блики на переборках вдруг сразу погасли, в каюте потемнело и стало сумрачно. Солнце опустилось в волны.

– Ванька, свечку! – заорал князь и потянулся чо­каться со старшим офицером.

2. ДАГЕРОРТСКИЙ МАЯК

Гвоздев, оставшись наконец на полуюте с двумя рулевыми, с облегчением вздохнул.

Он любил бригантину, грустил об умершем ко­мандире Сонно-равнодушный Борода-Капустин, за­менивший Пазухина, оскорблял его чувства. Гвоздев окинул взглядом опустевшую палубу. Всюду был идеальный порядок. С удовольствием проследил он взглядом за линиями бортов.

Начиная с кормы обводы корабля чуть заметно расширялись и затем плавно закруглялись к носу. Ни у одной бригантины не было таких красивых линий. Гвоздев от удовольствия негромко запел и посмотрел наверх, туда, где ветер свистел в снастях, мощно взду­вая паруса.

Там тоже все было в порядке. Хорошо!

Бригантина, покачиваясь, резво бежала, как бы кивая обгоняемым волнам.

Смеркалось. Полоска неба над горизонтом малино­во рдела, потом стала червонной, поблекла и, угасая, долго сияла бледно-лимонным золотом где-то далеко за кормою.

Сигнальщик зажег фонари – ходовые и кормовой. Для Гвоздева и рулевых мир сразу сузился, ограни­чился пределами полуюта, слабо освещенного желто­ватым светом кормового фонаря, причудливые очер­тания которого возвышались над полуютом.

За балясинами перил шумели гребни проносящих­ся волн, белея в темноте.

На судне все успокоилось на ночь. В жилой палу­бе, покачиваясь в своих парусиновых гамаках, спали матросы, освещаемые единственным фонарем. В его колеблющемся свете щуплый трубач усердно работал над какою-то сложной деревянной штуковиною, то строгая ее маленьким рубанком, то скобля ножом, то ковыряя каким-то желобчатым инструментом, похо­жим на нож. Возле него, подперев ладонями подборо­док, лежал на животе Петров. Стружки летели ему в лицо, застревая в густых золотистых кудрях, но он не обращал на это внимания. Спина его горела от только что полученных двадцати ударов шестихвостовой кош­ки, кости ныли от встряски, полученной при падении, но он забывал об этом, с тревогой следя за работой трубача.

Уже несколько дней Петров вытачивал из дерева резную часть правой раковины кормы. Ее ободрал в Данциге какой-то пузатый английский корабль, не­осторожно привалившийся к бригантине. Матрос и не надеялся, что капитан или старший офицер пожалуют ему что-либо за труды, но был уверен, что Гвоздев не оставит его без награды. Работал он в свободное от вахты время и больше по ночам. Трубач помогал ему. Сегодня, ободрав ладони о выбленку, Петров не мог работать и, доверив дело трубачу, беспокоился, чтобы тот не испортил удачно начатой работы.

В жилой палубе было душно и даже жарко. А на палубе становилось все неприютнее. Бригантину пока­чивало сильнее, ветер налетал все более яростными порывами, заходя слева и креня на правый борт «Принцессу Анну».

Гвоздев приказал убавить парусов.

Кутаясь в епанчу, он часто подходил к компасу, сверяясь с курсом, а потом отходил в темноту, к пра­вому борту, и, перегнувшись через поручни, вгляды­вался во мрак и вслушивался.

Однако чуткое ухо его не улавливало ничего, кро­ме плеска и шума белых гребней, проносящихся мимо борта. Гвоздеву казалось, что он всем своим телом ощущает, как боковой ветер и волнение сносят бри­гантину с курса.

– Беспокоится Аникита Тимофеевич, – шепотом сказал Маметкул Ермакову, когда Гвоздев отошел в темноту.

– Дело такое, – быстро отвечал Ермаков. – Тут, брат ты мой, этих камней и банок больше, чем крупы в нашей баланде...

Рулевые понимающе переглянулись. Это были ста­рые товарищи, которым довелось много лет служить вместе на одних и тех же судах. Подружились они после Гренгамской битвы, где во время абордажа ко­рабля «Вахтмайстер» Ермаков спас Маметкула от трех шведских морских солдат, загнавших его в узкий закоулок батарейной палубы.

Ни рулевые, ни мичман не видели, что на баке, над правою скулой бригантины, мрачный Капитон Иванов тоже не отрываясь вглядывается в темноту. Он, как и Гвоздев, нетерпеливо ожидал появления Дагерортского маяка, чтобы узнать, не снесло ли с курса «Прин­цессу Анну».

Время от времени Гвоздев кричал часовым на бак:

– Вперед смотреть!

И они отвечали ему нестройно:

– Есть вперед смотреть!

Ветер, свистя и завывая, заглушал эти возгласы, относил их в сторону. Иванов после одного такого оклика Гвоздева, как бы решившись на что-то, тяже­ловесной побежкой бросился на ют, взбежал по трапу и предстал перед удивленным Гвоздевым.

– Что случилось? – спросил мичман.

– Изволили кликать, – отвечал Иванов.

– Почудилось тебе спросонья. Я часовым кричал, чтобы не спали, – раздраженно сказал Гвоздев и, от­вернувшись, пошел к правому борту, чтобы снова всматриваться в темноту.

Но боцман не уходил. Он осторожно, на цыпочках, как бы стесняясь своего присутствия на юте, пошел вслед за Гвоздевым. Решив, что рулевые не могут его услышать, он просительно сказал вполголоса:

– Дозвольте молвить, Аникита Тимофеич

– Ну? – не оборачиваясь, проворчал мичман

– Не прогневайтесь, ваша милость, за дерзость...

– Да говори, что ли! – Гвоздев обернулся к боц­ману и плотнее надвинул шляпу, которую ветер так и рвал с головы.

– Сносит нас под ветер, больно сносит.

– Без тебя вижу, что сносит, – сумрачно сказал Гвоздев. – Иди-ка, братец, на место.

– Слушаюсь, – отвечал Иванов и, повеселев, на­сколько это было доступно его мрачной натуре, побе­жал на бак.

Следовало бы изменить курс бригантины, взять полевее, севернее. Но по уставу Гвоздев без распоряже­ния старших офицеров не имел права изменить курс бригантины.