Чтение онлайн

Но вот волны в последний раз окатили пассажиров «беседки». Гвоздев и Ермаков спрыгнули на песок и освободили князя, который тут же и улегся, продол­жая стонать и охать.

Береговые жители и матросы бригантины окружили прибывших. Те улыбались устало и неуверенно, как бы сомневаясь, что всякая опасность уже миновала.

Вокруг «беседки» толпилось вместе с моряками человек тридцать – сорок местных жителей. Все это были мужчины, крепкие, рослые и медлительные. Они были в толстых куртках и высоких, по бедра, рыбачь­их сапогах.

Женщины и дети разноцветными пятнами маячи­ли на кромке невысокого обрыва над пляжем.

За обрывом виднелись дюны, поросшие зеленым дроком и чахлыми соснами.

Высокий голубоглазый человек, без шапки, босой и весь мокрый, выделялся среди жителей и был среди них как бы главным. Он сказал Гвоздеву, улыбаясь дружелюбно, но очень солидно:

– Ну, слафа поку. Все на переку. Мокло пыть куже!..

Это означало: «Ну, слава богу. Все на берегу. Мо­гло быть хуже.»

– Это он и помог мне из бурунов выбраться, – сказал Ермаков. – Он тут вроде старосты у них, что ли. Его Густ зовут.

– Нет, нет... не есть староста, староста там. – И высокий человек махнул рукою в сторону дюн, за которыми, вероятно, находилась деревня.

Удивительно ясные голубые глаза и энергичное лицо Густа, красное от холода, очень понравились Гвоздеву.

Ветер трепал длинные мокрые волосы Густа, и он, отводя их от лица рукою, сказал:

– Шапка потерял море. О! Море шутки плоки.

– Молодец, Густ, спасибо тебе, – хрипло сказал мичман.

Он только сейчас почувствовал, как страшно устал – и душевно и физически. Плечи его ныли, буд­то на них лежала бог знает какая тяжесть. Глаза сле­зились, лицо и руки, исхлестанные и разъеденные со­леной морской водой, распухли и болели.

Но до отдыха было еще далеко. Надо было преж­де всего поудобнее устроить раненых, из которых трое не могли двигаться сами. Надо было найти приют больному капиталу. Надо было до темноты собрать и сложить все, что можно было спасти из имущества бригантины, и назначить надежных часовых. Надо бы­ло просушить и привести в порядок судовые документы, надо было устроить ночлег и найти пищу для мат­росов...

Матросы с «Принцессы Анны» в мокрой и изорван­ной одежде, озябшие на ветру, толпились вокруг Гвоз­дева.

Он снова, как тогда на полуюте, всмотрелся в их лица и вдруг понял, что теперь на них не было того не­доверчивого ожидания, которое он заметил тогда, пе­ред последним рейсом бригантины. Сейчас люди смот­рели на него с ласковым уважением. Мичман понял, что он оправдал их доверие и что теперь они призна­ют его своим командиром не только по чину, но и по заслугам и по праву.

«Какие ребята! Какие отличные ребята!» – поду­мал мичман, глядя в знакомые, но как бы по-новому озаренные лица матросов и чувствуя, что горячая вол­на любви и воодушевления уносит его усталость. Он легко расправил поникшие было плечи, потуже свя­зал в пучок на затылке свои длинные волосы и ска­зал:

– Братцы! Вы устали, голодны и озябли. Вы за­служили отдых. Только дело наше еще не кончено. Надо спасать все, что можно еще спасти, с нашей бри­гантины.

– Что же, Аникита Тимофеевич, дело такое, – за всех отвечал пожилой, сутулый матрос в рубахе с оторванным рукавом. – Дело такое: правильно, от­дыхать рано. Приказывай!

– Вот что, братцы, – сказал мичман. – Судно наше погибло, но флаг и гюйс спасены. Служба наша не кончилась, и присягу с нас никто не снимал. Гово­рить мне много нечего. За честь российского флага я готов отдать свою жизнь и от вас того же требую. Ермаков и Маметиул, ставьте вот здесь флагшток. Тут будет поднят наш судовой флаг – и отныне на этом берегу наше судно и, пока болен капитан, я ваш ко­мандир. Ермакова и Маметкула назначаю боцманами. Трубач, где твоя труба?

– Здесь, господин мичман! – звонко отвечал тру­бач.

– Действуйте, ребята, – сказал мичман Ермакову и его товарищу, передавая им судовой флаг.

Флагшток тотчас был установлен. Мичман отдал команду, громкие звуки трубы перекрыли шум бури, и андреевский флаг развернулся в воздухе над голо­вами матросов.

– Вольно! – по окончании церемонии скомандо­вал мичман. – Ну вот, братцы, а теперь за мной, на работу!

Узнав от Густа, что всех моряков можно будет раз­местить в деревне, до которой было немного более вер­сты, Гвоздев отправил квартирьерами расторопных Маметкула, Петрова и трубача. Они же должны были прислать лошадей, чтобы перевезти князя и раненых. Для Борода-Капустина быстро была устроена палат­ка из паруса. Островитяне, помогавшие матросам, предложили свои толстые суконные куртки, чтобы устроить из них постель и переодеть князя.

Первое было исполнено, но когда Гвоздев хотел снять с князя его тяжелый и напитанный водою, как губка, кафтан, Борода-Капустин, находившийся до того в забытьи, очнулся и оказал яростное сопротив­ление.

– Прочь от меня! – бушевал князь. – Невежи! Чтобы я, российского флота офицер, вместо госуда­рева мундира чухонскую робу на себя надел?! Лучше мне помереть... Прочь от меня!

Гвоздев подчинился капитану, приказав лишь раз­вести для князя костер, чтобы он мог сушиться от­дельно от матросов. Какое-то смутное подозрение поразило его. Помогая князю на судне, в «беседке» и здесь, на берегу, мичман уже несколько раз подсозна­тельно отмечал странную твердость его раздутых кар­манов. Но раздумывать над тем, что могло в них находиться, все еще было некогда.

Имущество бригантины, спасенное при помощи «беседки», было кое-как свалено на длинный песчаный пляж; море то и дела выкатывало то бочонок неиз­вестно с чем, то рею с обрывками снастей, то целую стеньгу от мачты. Гвоздев назначил команды для вылавливания и спасения всего, что еще могло представ­лять из себя ценность, поручил Ермакову следить за порядком, а сам сел у костра сушить вахтенный жур­нал, который, впрочем, так хорошо был им упаковав в просмоленную холстину вместе с другими бумагами, что подмок только немного с краю, несмотря на то, что сам мичман был весь мокрый.

Неподалеку горел большой костер, который на рас­свете был зажжен Густом и послужил спасительным маяком экипажу «Принцессы Анны». Сейчас вокруг него, просушиваясь и отогреваясь, теснились матросы, а кок варил уже кашу на ужин.

Море продолжало реветь и грохотать, накатывая волны на песчаный берег, но ветер как будто стал потише.

К мичману подошел Густ, уже переодетый в сухое платье и в сапогах по самые бедра.

– Косподин офицер, – сказал он, улыбаясь своей особой солидной и добродушной улыбкой, – там наша староста приехал. Пудете с ним коворить?

Мичман поднялся и увидел таратайку в одну ло­шадь, а за нею две телеги – видимо, для раненых и слабых.

Таратайка подъехала к невысокому обрыву над пляжем, с нее слез полный и высокий человек в такой же толстой куртке, как и у всех остальных острови­тян, но не в рыбачьих сапогах, а в шерстяных полоса­тых черно-белых чулках по колено.

Островитяне почтительно снимали перед ним шля­пы, а он снисходительно кивал им головою, направ­ляясь к костру, где сидел мичман.

– Это ваш староста? – спросил Гвоздев у Густа.