Чтение онлайн

Князь, понурясь, стоял подле двери. Ураган брани, попреков и угроз бушевал над головой князя, пока шлюпки везли на фрегат незадачливых вояк. Но вскоре Штроле отошел. Его темной и свирепой натуре не чуждо было чувство справедливости. Он понял, что виноват во всем не менее князя. И сейчас он сменил яростную брань на едкие насмешки над проницатель­ностью, умом и отвагою Борода-Капустина.

Князь стоял, трепеща за свою участь. Что теперь сделает с ним расходившийся пират? Ему ничего не стоит просто вышвырнуть его за борт.

Но беспокойство князя было напрасным. Штроле не собирался расставаться с Борода-Капустиным. Он понимал, что после всего случившегося, после того, как русские матросы убедились в измене своего капитана, тому нет возврата в отечество. Сейчас Штро­ле был единственной надеждой и опорой князя, и тот будет служить ему с верностью преданного пса, а в таких людях пират нуждался. Вдоволь поиздевавшись над трепещущим изменником, Штроле милостиво простил его и успокоил насчет дальнейшей участи: князь остается на фрегате в прежней должности, но о паях, конечно, теперь не могло быть и речи. Да и жалованья князю придется получать в четыре раза меньше, чем было условленно. Впоследствии, если он заслу­жит... ну, там будет видно.

С облегчением услышал князь этот приговор. Бог с ним, и с жалованьем. Была бы шкура цела.

10. ВОЗВРАЩЕНИЕ ГВОЗДЕВА

Дни после кораблекрушения, прошедшие в непре­рывных и небесплодных трудах, оставили в душе мич­мана прочное сознание, что он и его матросы сделали все, что было в их силах, и достойно выполнили свой долг.

Но чем дальше оставался остров Гоольс, тем тре­вожнее становилось мичману. Плохо, очень плохо начиналась его морская служба. Вместо дальних пла­ваний в неведомые страны, вместо подвигов в мор­ских боях – нелепая гибель судна на песчаных отме­лях. Вместо орденов и отличий мичмана ожидал стро­гий и безжалостный военный суд.

Но вот неказистое черное суденышко вошло в Ревельский порт и пришвартовалось к одному из таких же суденышек, десятками наполнявших каботажную гавань.

Переходя с судна на судно, таща на плечах скуд­ные пожитки, выбрались наконец оборванные матросы «Принцессы Анны» на каменную набережную. Мич­ман и один из матросов под руки вели еще слабого, исхудавшего капитана. Зеваки сейчас же окружили группу, сразу признав в них потерпевших крушение.

Не глядя по сторонам, сгорая от стыда, построил Гвоздев своих далеко не щеголеватых матросов и, наняв для князя извозчика, пошел впереди отряда, направляясь к адмиралтейской конторе.

Мичман шел, стиснув зубы и опустив глаза. На­смешки или соболезнования прохожих и зевак приво­дили его в ярость. Нет, не такими представлял он в мечтах возвращения свои из славных морских по­ходов!..

До суда и ему и князю пришлось сидеть под до­машним арестом.

Наконец день, которого с невольным трепетом ожи­дал бедный мичман, наступил. Обоих офицеров бри­гантины ввели в сумрачную, гулкую залу под свода­ми. Председательствовал начальник стоявшего в Ре­веле отряда кораблей, прославленный петровский адмирал Наум Акимович Сенявин.

Сенявин был суров и мрачен. Борода-Капустина он давно знал и не благоволил к нему. Князь, совер­шенно потерявшийся от страха, выглядел дряхлым, трясущимся старцем.

Гвоздеву, которого бросало то в жар, то в холод, казалось, что все происходит в каком-то тумане. В противоположность гражданским делам этой эпо­хи, дело о крушении бригантины не потребовало дол­гого разбирательства. Все решилось в тот же день.

Вахтенный журнал и показания матросов давали ясную картину происшедшего. По счастливому для князя совпадению, а также благодаря молчанию Гвоз­дева он оказался невиновным. Но суровый старик-ад­мирал чрезвычайно пренебрежительно обращался с князем. Он даже сказал ему во всеуслышание:

– А что, князь, покойный-то государь прав был, что не пускал тебя выше унтер-лейтенантского чина. Судном командовать – это не за пуншем посиживать...

О князе состоялось такое решение суда: «Хотя в сем деле прямой вины его не усмотрено, поелику, бу­дучи больным, службы отправлять он не мог, но по некоторым обстоятельствам полагать должно, что над­лежащего смотрения за порядком на судне, как то доброму и в своем деле искусному капитану надлежало бы, оный князь не оказал, а все доверил лейтенанту Пеппергорну, каковой и погубил судно, что и след­ствием подтверждается, а посему вышереченного князя Борода-Капустина Митрофана, на тридцати­летнюю его в российском флоте службу не взирая, со­гнать со службы домой без пенсиона и прочих льгот».

«От флота мичман Гвоздев, – говорилось далее, – хотя он и поступил, не сообразуясь с регламен­том, изменив курс судна самовольно, за что его по уставу надлежало после жестокого на теле истязания разжаловать в матросы навечно, но как оный мичман регламент преступил не для самовольства и глупости, а к отвращению несчастья с судном, а далее при кру­шении бригантины, по вине лейтенанта Пеппергорна произошедшем, оный мичман Гвоздев показал свое немалое искусство и неустрашимость, почему един­ственно и спасены команда и корабельное имущество, по сей причине мичмана Гвоздева от всякого штрафо­вания освободить и оставить в службе тем же чином».

О матросах старый моряк Сенявин решил так:

«Прочим морским служителям бригантины «Принцесса Анна» объявить, что поступали они, как и надлежит добрым и усердным людям, с их присяж­ною должностью сообразно. И как оные морские слу­жители, государево имущество спасая, свое достояние, почитай, все потеряли – наградить их полугодовым жалованьем».

Мичман вышел из темного и сырого зала суда как бы вновь народившимся на свет. Веселою гурьбою вы­шли вслед за ним и матросы. Даже князь приобод­рился и улыбался во весь свой широкий рот. Куда девалась его старческая дряхлость!

– Живем, мичман! – весело подмигнув, сказал он Гвоздеву. – Довольно в хомуте ходить. Поеду в дерев­ню на зеленую травушку! Прощай, мичман! – И, да­же не пожав руки своему спасителю, князь свернул в ближайший переулок и скрылся из глаз.

Несмотря на благоприятное решение военно-мор­ского суда, карьера мичмана была подпорчена. На нем лежало некое пятно, которое можно было снять только подвигом, многогодней добросовестной служ­бой или же... протекцией. Но протекции у Гвоздева не имелось...

Мичман был переведен на Каспийское море, где ему отдали под команду небольшой старый гекбот, на котором он должен был охранять рыбные про­мыслы от набегов туркмен на их «косящатых» лодках. Но эта служба мичмана продолжалась недолго. На­чалась война с турками, и мичмана перевели в Брянск, где строилась Днепровская флотилия, которая должна была принять участие в войне.

Так шли годы.

Он женился на миловидной белокурой польке, и история его женитьбы была не совсем обычна.

В 1737 году, после взятия Очакова, скампавея[113], ко­торой командовал Гвоздев, крейсировала в море, за Кинбурнокою косою.