Чтение онлайн

— Нормально.

Я попытался узнать, что скрывается за этим «нормально».

И мичман рассказал, что перед самым выходом вышел из строя насос охлаждения главных двигателей, весящий не один десяток килограммов. Надо было отсоединить его от магистрали и заменить графитовый подпятник, выполнить работу, которая и в заводских условиях достаточно трудоемка. Мотористы Владимир Никитин и Виктор Миронов начали ремонт в девятнадцать ноль-ноль, и утром, в четыре тридцать, насос заработал.

— Я им, конечно, помогал, но они бы и сами справились, только больше бы времени ушло. Они хорошие ребята, мои друзья. — В устах сорокатрехлетнего Морковина такая аттестация могла показаться немного странной, но я знал, что Анатолий Терентьевич так до сих пор и не собрался жениться, и мотористы были его семьей не только в переносном смысле этого слова…

Я захотел поближе узнать этих парней, хотя бы Миронова, но мичман предупредил:

— Миронов молчун. К нему особый подход нужен. Иначе из него и слова не вытянете.

Поначалу, и правда, разговор не клеился. Но стоило мне заговорить с Мироновым о его родных местах, как он оживился и тут же рассказал, что от его села Дедино рукой подать до кургана Дружбы, у которого сходятся границы Латвии, Белоруссии и Псковской области, что он, как отслужит, обязательно вернется в село, где до призыва работал трактористом. И что его дядя, Владимир Петрович Миронов, с восемнадцати лет ушел в партизаны, а в конце войны в боях за Кенигсберг стал Героем Советского Союза.

Геройство не передается по наследству, я понимал это, но понимал и другое: Миронов будет служить так, чтобы его родичи за него не краснели.

В центральном посту, над станцией аварийного продувания, висит металлическая дощечка с надписью: «Боевой пост им. Александра Матросова». Глядишь на нее и веришь: моряки с этого поста никогда не подведут ни лодку, ни ее командира.

Есть у экипажа и колба с землей, взятой с того места, где совершил свой подвиг бессмертный солдат. Мичман Шмонин как-то сказал мне:

— И колба-то небольшая. А приспособить негде. Все в отсеке занято, до единого сантиметра, а ведь когда нам псковичи землю передавали, то просили, чтобы мы ее поместили там же, где будет Матросовский пост…

Для экипажа эта земля — реликвия, а для старшины 2-й статьи Владимира Боровкова — родная, отцами и дедами завещанная. Поселок Чернушки — неподалеку от его деревни.

Так в тугой узел сплетены на лодке боевые традиции с судьбами экипажа.

В шестом отсеке, где, укрытые кожухами, неторопливо ворочаются гребные электродвигатели и где под водой жарче, чем в тропиках, несет вахту командир отделения электриков старший матрос Игнатьев. Его отец, монтажник Псковского завода радиодеталей, служил когда-то на Севере, на атомной лодке, и тоже был командиром отделения электриков. Он уволился в запас главным старшиной, и Анатолий уверен, что еще догонит отца. Как-никак впереди почти два года…

Преемственность традиций: и тех, что восприняты от отцов, и тех, что родились в железных отсеках, — и была, по-моему, главным из всего того, что я увидел на борту «Псковского комсомольца». И радист Саша Сотников, интеллигентный, слегка ироничный ленинградец, и загорелый до черноты торпедист молдаванин Ваня Казаны (я видел, как артистически он работал на талях) — все они в этом главном псковичи. Штурман Тер-Погосов не ошибся.

Все дни, что мы были в море, в жилых отсеках кипела работа: после вахты моряки мастерили подарки шефам. На комсомольском собрании было решено: все делать самим. Тут были миниатюрные модели, чеканка, хитроумные плетения из пеньковых тросов…

На лодке упорно поговаривали о том, что шефы собираются подарить экипажу цветной телевизор. На торжества, посвященные юбилею корабля, собирались приехать руководители псковского комсомола, были приглашены родители… Подводная лодка швартовалась не только к пирсу. Другой ее причал находился в белокаменном Пскове!

За добро принято платить добром. Хороших парней выпускает лодка в жизнь, проверив их на прочность тревожною тишиною глубин, яростью штормового наката…

Мы возвращались в базу. Ветер разгулялся не на шутку, и Балтика накрывала лодку с головой. Взрывались, налетая на обтекатель, волны, и белопенные осколки со свистом били по стеклам рубки.

В разрывах фиолетовых туч было видно, как несется наперегонки с ветром багряно-желтая луна.

Я стоял рядом с Ковальчуком на правом крыле. Командир пристально всматривался в пляшущие на воде огни, и то и дело слышалось:

— Полкорпуса влево!

— Вправо не ходить!

— Так держать!

На руле стоял Бальчунас. Немногословный узколицый Витас в самые ответственные минуты всегда вызывался сюда.

Светлый круг рубочного люка заслонила чья-то фигура.

Моряк поднялся наверх, и тотчас я услышал за спиной восторженное:

— Красота какая, товарищ командир!

— Красиво, — обронил Ковальчук. «Псковский комсомолец» входил в базу.

В 1956 году погожим августовским днем тысячи жителей Стокгольма могли видеть необычное зрелище: в гавани, тесной от танкеров и суперлайнеров, медленно, метр за метром, поднимался из синей толщи воды… парусный фрегат. Триста тридцать один год миновал с того дня, когда сорокапушечный корабль «Ваза» был опрокинут ураганным порывом ветра и ушел на дно. Цепкие объятия моря разжали водолазы.

Водолазы…

Людей этой специальности всегда окружал ореол дерзости и риска. Широкогрудые парни первыми шли в черную бездну за тайнами погибших кораблей. С тайны начиналась Экспедиция подводных работ особого назначения — ЭПРОН.

В тридцатые годы не было, пожалуй, в нашей стране мальчишки, который бы не произносил с замиранием сердца это слово. Эпроновцы стояли в одном ряду с челюскинцами, с покорителями полюса. Они поднимали ледоколы со дна полярных морей, снимали с рифов накренившиеся сухогрузы, уходили в воду на рекордные глубины. А ведь не окажись «Черного Принца»…

Впрочем, нынешний читатель, может быть, и не слышал ничего об этой нашумевшей когда-то истории. Я напомню ее.

27 ноября 1854 года у берегов Крыма бушевал шторм. Темно-зеленые валы, грохоча галькой, грудью падали на гранитные скалы, ветер гнул до земли чинары, задувал маячные огни.

Десятки судов английской эскадры, застигнутой в ту ночь штормом на внешнем рейде Балаклавы, были сорваны с якорей и пошли на дно. Среди них винтовой пароход «Принц», на котором находились медикаменты, обмундирование для английской армии, высадившейся в Крыму, и жалованье солдатам: что-то около пяти тысяч рублей золотом.

Шли годы. Как обрастают водорослями борта затонувших кораблей, так обрастала легендами эта катастрофа. «Принц» превратился в «Черного Принца», а пять тысяч рублей — в бочки, набитые золотом.

Искатели приключений и авантюристы всех мастей пытались найти «Черного Принца», но тщетно. Да и техника этих поисков была достаточно примитивной.

Затонувшие сокровища привлекли внимание русского инженера В. С. Языкова. Человек энергичный и предприимчивый, он привлек к этому делу изобретателя Е. Г. Добровольского, и тот сконструировал рабочую камеру с иллюминаторами и выдвижными стальными руками (прообраз теперешних батискафов).