Чтение онлайн

Смирение является единственной добродетелью, которая дает возможность человеку пребывать в так называемом «непадательном» состоянии. В этом особенно убеждает нас история первозданного человека, обладавшего всеми дарами Божиими (Быт. 1, 31), но не имевшего опытного познания своей несамобытности, осознания своей «ничтойности» без Бога, то есть не имевшего смирения и потому отпавшего. Только смирение, проистекающее из познания себя, то есть познания полного бессилия своего естества в его отделенности от Бога, создает твердую психологическую базу для вечного принятия человеком Бога как единственного источника жизни и всякого блага. Ибо только оно может полностью и окончательно исключить возможность нового горделивого мечтания стать «как Бог» (Быт. 3, 5) и нового падения. По существу, и подлинное возрождение начинается в жизни христианина лишь тогда, когда он в борьбе с грехом увидит всю глубину поврежденности своей природы, принципиальную ее неспособность самой по себе, в отдельности от Бога, совершить полноценное добро и достичь искомого блага. Самопознание открывает человеку Того, Кто хочет и может спасти его из состояния погибели, оно заставляет обратиться к Нему. Ощущает нужду в Спасителе только погибающий и осознающий свою гибель. Поэтому и во Христе чувствует безусловную необходимость лишь тот, кто опытно увидел свое подлинное бессилие, смирился и от всей души воззвал:

(Мф. 14, 30). Именно этим духовно-психологическим моментом и можно объяснить столь исключительное значение, придаваемое смирению всеми святыми. Преподобный Макарий Египетский говорит: «Смиренный никогда не падает: да и куда ему пасть, когда он ниже всех? Великая высота есть смирение. И почесть и достоинство есть смиренномудрие» [194]. Святой Иоанн Златоуст называет смирение главной из добродетелей [195], а преподобный Варсонофий Великий учит, что «смирение имеет первенство среди добродетелей» [196]. То же самое утверждает и преподобный Симеон Новый Богослов: «Поистине одна только есть печать Христова — осияние Духа Святого, хотя много есть видов воздействий Его, много знамений силы Его. Первейшее всего другого и необходимейшее есть смирение, так как оно есть начало и основание» [197]. Смирение во всей его силе и значимости является фактически свойством новым, неизвестным первозданному Адаму, и оно единственное твердое основание непадательного состояния человека в жизни и земной и вечной [198].

Эту добродетель с особой глубиной и силой явили святые, и ею они показали, где находится незыблемый фундамент реального исполнения Божия обетования в каждом человеке, искренне ищущем спасения.

Но если вся лестница добродетелей строится на смирении, то увенчивается она той из них, которая больше всех (1 Кор. 13, 13) и которой именуется Сам Бог (1 Ин. 4, 6), — Любовью. Все прочие свойства нового человека (например, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера… — Гал. 5, 22 и др.) являются лишь как бы элементами, входящими в любовь, но ни в коей мере не исчерпывающими ее. Она есть идеальная вершина всех устремлений человека и его совершенное благо. К ней призывает Бог человека, она ему обетована во Христе. Ею святые более всего прославились, ею побеждали мир, ею в преимущественной степени они явили незримое величие, красоту и благо Божественных обетований человеку. Но есть и принципиальной важности вопрос, связанный с этим высшим духовным свойством христианина.

Возможны два значительно совпадающие внешне, но по существу взаимоисключающие состояния христианина, которые оба именуются в аскетической литературе разных направлений христианской любовью. Одно из них — «душевное» (Иуд. 19, 1; 1 Кор. 2, 14) чувство. Оно возникает в результате неправильного аскетического подвига христианина, ставящего целью возбуждение и развитие в себе чувства любви к Иисусу Христу. Достигается эта любовь, главным образом, путем непрерывной концентрации внимания на страданиях Христа (особенно крестных) и Богоматери, представлением себе различных эпизодов из Их жизни и мысленным участием в них, мечтанием и воображением Их любви к себе, прямыми беседами с Ними и т. п.

Такая самовнушенная любовь носит всегда романтический, эмоциональный, плотской (а не духовный) характер, нередко связанный с паталогическими изменениями психики, нервной экзальтацией, доходящей до истерии, обмороков, длительных галлюцинаций, возникновения кровоточащих ран (стигм) и, одновременно, любовных переживаний, и откровенно сексуальных ощущений. Яркими примерами подобных явлений могут служить известнейшие католические святые, такие как: блаж. Анжела, Катарина Сиенская, Тереза Авильская, Иоанн Креста, Франциск Ассизский, живший в XIII веке, который стал первым в истории христианства носителем стигм [199]. Их экзальтации часто достигают большой силы и принимаются духовно неопытными за проявление подлинной христианской любви. На самом же деле она есть «не что иное, как одна обманчивая, принужденная игра чувств, безотчетливое создание мечтательности и самомнения» [200].

В православной аскетике это состояние расценивается как прелесть, то есть как глубочайший самообман. Причина такой оценки этого чувства состоит в том, что истинная любовь, духовная (1 Кор. 14, 1), согласно Священному Писанию, есть дар Духа Святого, а не результат нервно-психического напряжения падшего естества. Апостол Павел пишет:

(Рим. 5, 5). Эта духовная любовь есть

(Кол. 3, 14), высшая добродетель. Она есть, по выражению преподобного Исаака Сирина, «обитель духовного и водворяется в чистоте души», которая дает уму возможность созерцания духовного мира. «И сие созерцание, — пишет он, — бывает пищею ума, пока не придет он в состояние принять созерцание высшее левого созерцания, потому что одно созерцание передает человека другому созерцанию, пока ум не будет введен в область совершенной любви» [201]. Достижение этой любви невозможно без предварительного приобретения других добродетелей, особенно смирения, являющегося основанием всей лествицы добродетелей. «Если высшая из добродетелей, любовь, — пишет русский святой епископ Тихон Воронежский, — по слову апостола, долго терпит, не завидует, не превозносится, не раздражается, николиже отпадает, то это потому, что ее поддерживает и ей споспешествует смирение» [202]. Поэтому у христианина «ветхого», несовершенного, не имеющего достаточного опытного смирения, любовь изменчива, непостоянна, часто смешана с тщеславием, эгоизмом, сластолюбием и т. д. Ибо стремящийся пребывать в любви, но не познавший прежде всей глубины поврежденности своей природы, своего духовного бессилия, подобен в лучшем случае первому Адаму, легко и быстро возмечтавшему стать «как Бог» и отпавшему от Бога. Без победы над всеми страстями не может быть у христианина совершенной любви (Мф. 5, 8), являющейся следствием понуждения себя к исполнению заповедей Евангелия. Это понуждение и эти дела необходимы в приобретении духовной любви, однако они еще не есть окончательный знак того, что христианин стяжал ее. Ибо, по слову Господа, Его любит тот, кто соблюдает заповеди Его (Ин. 14, 21). Но совершенного исполнения заповедей достигают лишь духовно совершенные. Поэтому там, где нет видения своей греховности и боли души о ней, нет покаяния, нет, следовательно, смирения и рождаемого им бесстрастия — там лишь «душевность» и мечтательность, но не христианская духовность, не истинная любовь [203].

Святой Исаак Сирин, отвечая преподобному Симеону Чудотворцу, в частности, писал: «Нет способа возбудиться в душе Божественной любви… если она не препобедила страстей. Ты же сказал, что душа твоя не препобедила страстей и возлюбила любовь к Богу; и в этом нет порядка. Кто говорит, что не препобедил страстей и возлюбил любовь к Богу, о том не знаю, что он говорит. Но скажешь: не говорил я «люблю», но «возлюбил любовь». И это не имеет места, если душа не достигла чистоты. Если же хочешь сказать это только для слова, то не ты один говоришь, но и всякий говорит, что желает любить Бога… И слово это всякий произносит, как свое собственное, однако же при произнесении таких спор движется только язык, душа же не ощущает, что говорит» [204]. Святитель Игнатий Брянчанинов, суммируя учение отцов по этому вопросу, пишет: «Преждевременное стремление к развитию в себе чувства любви к Богу уже есть самообольщение… Должно достигнуть совершенства во всех добродетелях, чтобы вступить в совершенство всех совершенств, в слияние их, в любовь» [205]. В связи с этим можно отметить один весьма показательный штрих в сочинениях о душевной любви: там менее всего говорится о необходимости самопознания, борьбы со страстями, покаяния. И это вполне объяснимо, ибо здание спасения здесь начинает строиться с верхнего этажа, а не с фундамента, и потому о последнем менее всего известно его строителям. Результат такого домостроительства всегда бывает печален [206].

Таким образом, христианская любовь, как свойство человека, обнаруживаемое в святых, есть не обычное земное чувство, не результат искусственного возбуждения в себе любви к Богу и к Иисусу Христу, но следствие исполнения заповедей (Ин. 14, 21), высший дар Неба, дар Духа Святого, посылаемый лишь смирению. Только святые могут иметь чистую христианскую любовь, духовную. Ибо только они, «будучи сосудами Святого Духа, вместе видели, признавали, исповедовали себя величайшими грешниками, достойными казней временных и вечных» [207].

Что можно сказать о духовном человеке? Один из опытных старцев нашего времени игумен Никон (Воробьев, († 1963 г.) писал, что духовный человек есть тот, кто стяжал в себе Духа Святого.

(1 Кор. 3, 16). Духовный человек совершенно отличается от душевного или плотского (что почти однозначно здесь). Он есть новый человек, а душевный есть ветхий человек. Что в нем нового? — Все: ум, сердце, воля, все состояние, даже тело.

Ум нового (духовного) человека способен постигать отдельные события, прошлое и многое будущее, постигать суть вещей, а не только явления, видеть души людей, ангелов и бесов, постигать многое из духовного мира (потустороннего).

, — говорит апостол Павел (1 Кор 2, 16). Сердце нового человека способно чувствовать такие состояния, о которых кратко сказано: