Чтение онлайн

Следователем у меня была молодая привлекательная дама Людмила Евгеньевна Демьяненко, на четыре года старше меня. Она нравилась мне как женщина. Мы с ней относительно поладили. Позднее она призналась, что, видя, как я ору на мусоров, она думала, что я псих и ужасно меня боялась. Людмила на допросы приносила мне пожрать и звонила из кабинета моим родителям в Москву. Я в свою очередь признал две кражи и не хулиганил. Но менты-дознаватели под руководством начальника по розыску Витенко не успокаивались и пытались раскрутить по полной программе. Трогать меня они не решались, начинали давить, что я такой-сякой, всех сбил с истинного пути. Я в ответ тут же врубал звук: «Вы сами – узаконенные бандиты! И министр ваш – ворюга, застрелился!» Ментов аж корежило! (Ведь только недавно покончили с собой Щелоков и его жена). Вся надежда у них была на своего спецагента.

В камере на отдушине у потолка болтался обрывок веревки. И этот сексот каждый день начинал гнать на меня жути.

– Сидел тут до тебя крадунишка Коля Зотов. Ему менты вменяли восемь краж. Он ни в какую. Доказали только пять. Пять лет и дали. На приговоре он говорит судье: «Прощайте», а она ему: «До свидания». И его снова сажают в следственную камеру, а не в осужденку. Менты землю рыли и доказали еще три кражи. Ему бац – еще пять. Путем сложения получилось десять. Видишь, веревка висит? Это Зот в петлю полез, когда понял, что мог с ментами договориться и получить всего «пятерку» за восемь краж. Смотри, думай, что бы тебе так же лапти не сплели.

И вот эта канитель продолжалась в течении нескольких месяцев. К счастью, временами меня вывозили на следственные действия в городок Кувандык («Долина счастья» с башкирского). Там я отводил душу в битвах с местными мусорятами, низкорослыми нацменами, которых я раскидывал как былинный богатырь. Чтобы справиться со мной, они сбегались целым отделением. Приходил хороший человек – заместитель начальника горотдела милиции полковник Галивиев, мужик добродушный и умный. Разрешал мне свидания с Малолеткой, передачки и журналы. Я успокаивался и переставал драться.

Я не хотел бы описывать свое пребывание в камере № 92 только черными тонами. В чем парадокс? Ведь Курскому, чтобы проканать за Вора, нужно было, если не совершать достойные поступки, то, как минимум, говорить правильные вещи. Он много рассказывало «сучьей» войне, которую застал молодым пацаном. О кровавой банде Пивоварова, которая гастролировала по лагерям и пересылкам Союза, вырезая Воров. О знаменитом побеге Павлова, фронтового разведчика, который, уходя на «большую землю», завалил кучу ментов. Его, якобы, боялись так, что менты, отправляясь в «секреты», прощались с семьями. А в тюремных казармах для конвойных до семидесятых годов висел плакат «Воин! Будь бдителен! Помни побег Павлова».

Еще у него была потрясающая особенность. По радио после передачи «В рабочий полдень» читали какой-нибудь роман, нередко детектив то про автоугонщиков, то про шпионов. И вот старый прохиндей через несколько дней, думая, что никто уже ничего не помнит, начинал врать. Причем все это преподносилось с активной мимикой, обязательно закуривая, с мхатовскими паузами: «Помню в Харькове в пятьдесят шестом мы с партнером…» И пересказывает прослушанный накануне спектакль, но уже со своим участием. Подельников он по старинке называл партнерами… Мы втихомолку ржали и перемигивались, но из уважения открыто вида не подавали.

Николай Иваныч обладал искусством писать «правильные» малявы. Узнавали, допустим, что в камеру на нашем продоле заехал кто-нибудь с этапа. Надо написать, чаю попросить. Мне-то по барабану было, я не чифирил, а сокамерники «болели» и садились марать бумагу. Выходило скверно…

– Николай Иваныч, ну как написать-то?

Курский кокетливо отнекивался, но быстро позволял себя уговорить…

– Учить вас всему надо, – бурчал самозванец. Вскоре из-под его пера выходил образчик тюремного эпистолярного жанра. «Час добрый, бродяги! С арестантским приветом к тебе, Василий, а также ко всем тем, кто вокруг тебя и тем, кто рядом, кому не чужды заботы Дома Воровского обращаюсь я, Николай Курский, а также те, кто вокруг меня с пожеланиями всего самого светлого и доброго…» В общем, на пару листов шли приветы и упражнения в босяцком этикете, а в конце, как бы ненароком, следовала приписка: «Чаю зашлите, если есть возможность». Мы в восхищении всплескивали руками: «Ну, Николай Иваныч, ты даешь!»

Фантазии его не знали предела. Примерно через месяц именоваться Курским самозванцу показалось недостаточно. Выяснилось, что он Курский Дипломат. Наверное, решил, что так солиднее.

По утрам ему привозили что-то диетическое, как тубику. И у него произошел словесный конфликт с баландером. Тот захлопнул «кормушку», а самозванец его обматерил. Я и еще двое арестантов потихонечку проснулись, умылись… Спросили у Курского: «Что случилось то?»

– Да метки попутала живность, я в кормушку шлемкой запустил…

Через полчаса шлемка была заменена кружкой, которой он, якобы, попал хозбандиту в лоб. А к обеду этот тюремный Мюнхгаузен уже рассказывал, что сразил наглого баландера неотразимым ударом кулака через «кормушку». Причем в красках демонстрировал, как поверженный хозбандит впечатался в противоположную стену.

На прогулке Курский скептически поглядывал, как я разминаюсь: «Был у нас на Княж Погосте один каратист, – наконец не выдержал он, – все тренировался. Я хожу, смотрю, потом говорю ему: «Ну, давай». Он на меня налетает: «Кья!!!» Я ему РАЗЗЗ!!!» Тут Николай Иваныч совершает какое-то непонятное движение, которое, видимо, должно обозначать смертельный прием. Каратист, конечно же, был бесславно повержен Курским Дипломатом.

Зимой один из сокамерников от холода начал приплясывать. Ну разве Курский пропустит случай показать, как надо?

– Ну кто так бьет чечетку?! Вот как надо!

Николай Иваныч пытался изобразить «выход из-за печки», но поскользнулся и шлепнулся на пятую точку. Короче, скучать с этим штригелем не приходилось.

В камере сидел еще один пожилой мужик – хозяйственник-расхититель. Потом я узнал, что с ним по делюге были замешаны крупные чины оренбургского горкома. Он всерьез опасался за свою жизнь. Когда меня закинули в их хату и я начал тренироваться, расхититель решил, что я и есть тот, кто пришел по его душу. Встаю ночью отлить, у него дынц – один глаз сразу открывается. Я, по простоте душевной, ничего не замечал. Когда хозяйственник понял, что я не наемный киллер, он стал тихой сапой открывать мне личину самозванца. Например, обратил внимание, что давеча Курский рассказывал, что сидит без выхода восемь лет. А неделю назад плел, что прогуливался по набережной Ялты под песни Жанны Агузаровой, которая год как появилась. Кстати, услышав ее первый раз по тюремному радио, я буквально испытал культурологический шок, настолько поразил меня ее чистый, звонкий голос. И какое же разочарование испытал позднее, увидев ее в лагере по телевизору…

Следачка Людмила все же направила меня в Челябинск на экспертизу с головой.

В Челябе на дурдоме я тут же занялся любимым делом – драками с мусорами. Они на меня нападали потому, что я отказывался выходить на уколы. После первого кипиша мне быстренько вкололи «Галин передок» (галоперидол). Действие у этого препарата потрясающее. Днем мы с другими психами беседовали о войне. После уколов начинало ломать, ноги между собой переплетались и мне казалось в забытьи, что я полководец, ноги – это фронты и я их туда-сюда передвигаю.

Через пару дней заехал дурак с Чапаевска, но бродяжной. Мы с ним потрещали за общее. Потом выяснилось, что он тоже занимался каратэ. Договорились напугать мусоров. Они заходят в камеру, а мы принимаем стойки, которые заранее отрепетировали и орем недуриком: «Кья!!!». Менты позвали на помощь наряд с другого этажа, меня опять скрутили и гурьбой потащили на укол. Чапаевский, падло, с перепугу сам свалился, как только менты ворвались в камеру и биться пришлось одному. Мусора изрядно намяли мне бока. По дороге я притворился, что затих, но в процедурной ожил, рванулся, упал вместе с сотрудниками и переколотил какую-то медицинскую дребедень. Ну, мне и вкололи двойную дозу…