Чтение онлайн

– На поселение хочешь уехать?

– Нет, спасибо мне и здесь хорошо… Вообще, Тамара Петровна, я даже доволен, что этот судебный процесс состоялся, ведь иначе я бы никогда не увидел Вас…

– Прекрати, – Исаева строго постучала кончиком авторучки по столу, но ее величавое лицо тронула сладострастная улыбка… Мы тепло попрощались и несколько ночей я не мог уснуть, вспоминая ее соблазнительные ляжки и бесстыжий взгляд.

Так я оказался в лагере строгого режима ИТУ № 8. Зона оказалась черной, в отличии от красной «тройки». Однако здесь у меня не получилось воплотить в жизнь свою «теорию выживания».

В самом начале срока я поколотил бригадира-казаха, который пытался требовать с меня выполнения нормы выработки. Какую-то резину, черт бы ее побрал, я должен был резать. Меня потащили в кандей. На вахте спрашивают: «Куда пойдешь?» Я говорю: «К блатным». День сидим, два… Я почувствовал скрытое недовольство отрицаловки: «Зачем его сюда посадили? На его место мог бы игровой придти». Заядлый шпилевой [3] Сват брякнул: «Зачем к блатным шел, если под интерес не играешь?».

– Я в карты не играю. А в теннис – пожалуйста. Могу в города сыграть.

Бродяги азартные, если под интерес, то хоть во что, хоть в домино или кто дальше плюнет. Главное – интерес и кураж! Начали играть. Я против всей камеры. Маленьким хитростям этой интеллектуальной игры меня обучил отец. Главное, знать как можно больше городов на А. Я босоте называю Ахмадабад, Антананариву, Аддис-Абеба. Они мне Адамовка, Аккермановка, Абдулино – какие-то поселки местные. Короче, всех семерых прибил, по пять рублей каждого.

Тем временем в зоне дерзкий «стопорила» соль-илецкий Бабася, который знал меня по тюрьме, шепнул бригадиру: «Смотри, он дурак, выйдет – завалит тебя». Бригадир перетрусил и стал шелковым. По выходу с карцера вопрос с работой был для меня закрыт.

Потом случился инцидент во время просмотра передачи «До 16 и старше». Показывали каких-то очередных неформалов, то ли панков, то ли еще кого. И один приблатненый местный с погонялом Князь завел обычную шарманку: «Прилетели к нам грачи…». Он постоянно меня цеплял, я уже был готов к его поганым репликам, и спросил: «А тебя что, москвичи отжарили – не заплатили?». Не помню, кто меня научил так среагировать – Птенец или Бабася. У Князя не было выхода, чтобы не потерять лицо перед всем отрядом, он повел меня на выход. На лестничной клетке я пару раз пробил блатарю в грудину и ему хватило… Он тихо сполз по стеночке, добивать я его не стал… Относиться ко мне в отряде стали еще более почтительно, а Князь враз полюбил москвичей.

(Когда я освободился, специально почитал биографии – все известные гомосеки – иногородние. Зверев, Моисеев, Пенкин – ну, ни одного москвича.)

«Восьмерка» была зоной на Воровском ходу. Годом ранее в лагерь заезжал ростовский Вор Яблочко. При мне около месяца пробыл Амбалик. В соседнем отряде сидел старый прошляк Авто, и к нему часто обращалась за советом местная шпана. Еще «восьмерка» была «пьяной» зоной. Соответственно, босота могла выпустить пар, и крови в этом лагере проливалось не в пример меньше, чем на «красной» тройке. Там случались такие абсурдные ситуации – сидим за столом в столовой, человек десять зеков. Ставят два бачка супа. В одном плавает непривычно много сала. Чеканщик Игорь Люлин острит: «О! По ходу зарезали кого-то!» А на дальнем конце стола арестант не понял шутки и совершенно обыденно интересуется: «Да? А в каком отряде зарезали?». Трупы там случались каждый месяц. Потому что отрицаловка была загнана в подполье, и мужики не могли решить по справедливости ни один вопрос. Козы под покровительством ментов беспределили. Бить их – получить новый срок. Так уж лучше сразу «валить» красноперых. Разница в сроках получалась небольшая. Вот их и «валили» регулярно.

За четыре моих года на «восьмерке» случилось четыре убийства. Обо всех я последовательно расскажу на страницах этой книги. Самое таинственное и нераскрытое до сих пор произошло зимой 1987 года. После отъезда Вора Яблочка в ответе за лагерь остался Шмак, худощавый, опрятный мужчина лет тридцати пяти. В роковой для себя вечер он лежал на санчасти в отдельной палате. Его звонком вызвали в отряд. Что-то интересное шло по телевизору, и зона будто вымерла. Шмак не спеша шагал к трехэтажному бараку навстречу своей смерти. В десяти метрах впереди него ковылял дедок – семейный дебошир, а сзади на таком же расстоянии мужичок «без никому». И вот дедок поднимается на третий этаж, мужичок заходит в подъезд на первом. Шмак, значит, должен быть на втором. Дедок берется за ручку двери, чтобы войти в отряд на третьем этаже и в этот момент гаснет свет. Мужичок поднимается в темноте на второй этаж и спотыкается о бездыханное тело Шмака. Смотрящий был убит ударом заточки в сердце.

Оренбург. ИТУ № 8. 1989 год

В лагере около тысячи человек. Включаем метод исключения. Долой тех, кто на свиданке, на санчасти, в изоляторе, на промзоне. Дальше минусуем тех, кто априори не мог это сделать – пенсионеры, инвалиды, безвредные козы, «дембеля», петухи… Остается достаточно узкий круг людей, которых к тому же не надо разыскивать. Они все здесь, как на ладони. Хоть под микроскопом рассматривай. И с концами. Никого не нашли, никому не доказали. Ювелирное исполнение! К сожалению, я до сих пор ничего не знаю о подноготной этого зловещего преступления.

Еще одно убийство произошло в 1987 году за стенами лагеря, как бы за пределами колонии. Освободился с «восьмерки» обыкновенный, ничем не примечательный мужичок с погонялом Матрос. Сирота. Никто его не встретил. Дело зимой было, он в телогрейке так и вышел. Ну некому было вольную одежонку подвезти. А он обещал чаем семейников загреть. Доехал Матрос до Лямбурга на автобусе, чаю купил и вернулся обратно. Стал кидать – и что-то упало в запретку. Матросу обидно стало, на последние деньги ведь купил. И он полез доставать там, с вольной стороны забора. Солдат на вышке задремал, глаза приоткрыл – видит зек в лагерной телогрейке за забором на запретке. Уложил с одного выстрела. Матрос двух часов на свободе не пробыл.

Ну, а в 1988 году в лагере произошли события, в результате которых я окончательно и бесповоротно пополнил нестройные ряды уральской отрицаловки… Неожиданно выяснилось, что когда живешь по совести, даже срок летит быстрее. Четыре года, которые я отбыл от «звонка» до «звонка», показались мне значительно легче и веселее, чем первые два срока, когда приходилось идти на компромиссы со своей совестью. Я наконец-то вздохнул полной грудью. На козлах-активистах я оторвался вволю…

Как это случилось, я расскажу в следующей главе своего повествования.

Эти путевые, а точнее, этапные заметки написаны в далеком 1988 году. Тогда меня за участие в забастовке, переросшей в бунт, вывезли с Оренбургской зоны № 8 строгого режима. Я умышленно не стал править текст, а представил его в первозданном виде, как писалось по горячим следам почти тридцать лет назад.

Мне часто приходилось слышать споры заключенных: дошла ли перестройка до мест лишения свободы. События, происшедшие в нашем лагере, дали убедительный ответ: «Очевидно – ДА». Причем в сознании зеков, а не ментов. Пять дней лихорадило лагерь. Администрация колонии перешла на казарменное положение. Дежурили усиленные наряды прапорщиков и офицеров. Случилось экстраординарное событие. Забастовал второй цех завода резиново-технических изделий, где работало четыре отряда, около трехсот человек. Они резали маски для противогазов. Поводом для возмущения рабочих послужило решение руководства цеха повысить норму и снизить расценки. Но это был лишь повод, последняя капля… причины забастовки лежали значительно глубже – воровство администрации на всех уровнях производства, постоянные дисциплинарные наказания по самым ничтожным поводам, типа «чифирил на рабочем месте», издевательское отношение ко всем и каждому арестанту в отдельности. В нас просто не видели людей. И стихийно созрело решение поставить зарвавшуюся администрацию на место. В пятницу, семнадцатого февраля 1988 года осужденные бросили работу. И вот тут-то началось самое интересное и неожиданное для начальства. Как заведено испокон веков в таких случаях? Да здравствует русский бунт, «бессмысленный и беспощадный». Ожидалась спонтанная вспышка массовых беспорядков, поджоги, физическое насилие над активистами и работниками ИТУ. Ничего подобного не произошло. Время требовало других методов. Угрозы и уговоры местных ментов успехов не имели. Прибывшим представителям прокуратуры бастующие вручили заявление, включающее одиннадцать пунктов экономических требований. Осужденных собрали в клуб.