Чтение онлайн

Ночью по мотивам дневного каляка снилось, что мне доверили общак, а менты хотят его отобрать. И я его берегу, прячу, зажимаю ногами… Короче, парни, кто парится за растяжку – «Галин передок» поможет лучше любой йоги. У меня под утро ноги оказались где-то за ушами. Менты быстро нашли мое слабое место и стали таскать мне прессу из дома, чтобы я не дрался.

Недели три я там прокантовался и отбыл в челябинский острог. Дураком меня не признали. Тюрьма была «красная». От общей массы я был мгновенно изолирован и посажен в «двойку», где встретил замечательного, седого, как лунь, старичка Гришу Колхозника. Он без выхода отсидел двадцать пять лет, в том числе за лагерное убийство. Когда я немного отошел от уколов, стал задавать Грише, мучившие меня вопросы: «Может ли Вор советовать мне признаться в кражах?» Ну и поделился всеми странностями в поведении Курского Дипломата.

– Сынок, это не ВОР, это блядина, – четко сказал мне Гриша.

В Лямбурге меня бросили в ту же хату. И уже вечером я нахамил Курскому. А его каждый день вызывали на уколы. Въедливый хозяйственник шепнул мне, что в бане спецом рассматривал его тощую задницу, но следов от уколов не обнаружил. По его мнению, под предлогом процедур сексот ходил на встречи к операм. Самозванец почти сразу смог маякнуть операм, что я перестал воспринимать его как Вора. Буквально на следующее утро меня закрыли в изолятор. Якобы я обматерил молодую надзирательницу, за большую жопу прозванную Фюзеляж. Это дама мне не казалась подлой, а, напротив, даже приятной и миловидной. Словом, я был вдвойне обескуражен. (Что такое карцер оренбургского острога я расскажу позднее.) Отсидел максимальные для еще не осужденных 10 суток, поднялся в камеру. Не прошло и двух часов, как меня снова опускают в кандей. На этот раз донос написала жирная тварь Эльза Кох. Тут уж я не удивился и не расстроился. Еще та пропадлина! Опера ясно давали понять, что если я попробую «раскачать» Курскому, меня сгноят в старых монастырских подвалах, ставшими карцером оренбургского централа.

Пользуясь случаем, я искренне, от всей души желаю сдохнуть узаконенному садисту оперу Ковшову и надзирательнице Эльзе Кох.

После двадцати суток карцера, в камере меня встречали как именинника и героя. Самозванец Курский называл меня терпигорцем и бродягой. Стал отдавать мне масло и компот. И я, скотина, повелся на эту мякину. Ну, не захотел больше страдать ради его разоблачения. Пошел по пути наименьшего сопротивления. Я знал, кто он. А он знал, что я знаю. И мы как бы заключили условный пакт о ненападении. Самозванец прекратил изводить меня россказнями про несчастного крадуна Зота. Напрочь забыл о своих советах сознаться в кражах. Вообще стал со мной подчеркнуто уважителен: «Ты теперь каторжанин, бедолага! Хапнул горя!» Через месяц он освободился прямо из камеры. Последнее, что я о нем слышал: Николай Иваныч попытался сунуться к родственникам расхитителя, что-то там выкружить, и его там здорово побили.

Встретились бы мы сейчас, я бы не стал его карать. Одного мусоренка с «тройки» я поймал на свободе в Новотроицке. Поколотил. Ничего мужского. Визжал, как свинья. А Курский Дипломат… Во-первых, ему уже девяноста два года, если жив курилка. Во-вторых, спрашивать надо было тогда… А я малодушно предпочел без несчастья досидеть до приговора.

На всякий случай пишу его полное имя. Может, встречал кто? Миненков Николай Иванович. А другим стукачам, Гене Кузнецову и Андрею Буряку, сейчас лет по 50–60, если не сдохли, подонки.

Через полгода состоялось судебное заседание. Мне запросили было особый режим. Но моя адвокатша Евгения Григорьевна Пастернак билась за меня, как разъяренная тигрица (дай ей боги долголетия и здоровья!). Менты лично мне доказали участие только в двух кражах. На суде было множество дам, в основном тех, кто помогал сбывать краденые шмотки, девок молодых и смазливых. Плюс Малолетка, которая меня не дождалась и родила хрен знает от кого. Плюс приехавшая меня поддержать яркая орсовская манекенщица Лена Дениченко. Словом цветник, а не зал суда. Но все они меркли по сравнению с судьей. Величавая аристократичная женщина средних лет с красивым, надменным лицом. Тамара Петровна Исаева. Каким-то седьмым чувством я понял, что она очень порочна. После шести месяцев воздержания я глазел на нее с неприкрытым вожделением. И она это почувствовала. Глазами и мимикой дала мне понять, чтобы я вел себя скромнее. В перерыве Пастерначка шепнула: «Тамара Петровна просит, что бы ты на нее так не смотрел».

Тем временем Шилов куражился на суде так, что достал всех, включая своего собственного адвоката.

– Подсудимый Шилов, расскажите, как вы совершили кражу из квартиры Волковых?

– В этот день, Ваша честь, я решил начать честную жизнь и устроиться на работу. Пошел на остановку трамвая… Но вы же знаете, как у нас ходит общественный транспорт…

– Шилов, мы здесь не для того, чтобы обсуждать работу общественного транспорта…

– Да, Ваша честь, но из-за того, что не пришел трамвай, я попал под дождь и вынужден был укрыться в подъезде. Там я захотел пить…

– Короче, подсудимый…

– Ни в одной квартире мне не открыли. Пришлось вскрыть первую попавшуюся… Зайдя в квартиру, мне подумалось, почему бы не сварить себе кофе?

– Хватит, Шилов, рассказывайте, как вы совершили кражу!

– Ваша честь, я и в мыслях не имел… Сел в кресло, закурил. Решил послушать музыку. И по подборке дисков понял, что попал в квартиру к возмутительным жлобам!

– Не смейте оскорблять потерпевших, подсудимый!

– Ваша честь, как культурный человек, я просто обязан был их обокрасть!

– Шилов, в деле написано, что вы музыкант. Почему не работаете по профессии?

– Работаю не по профессии, работаю по призванию…

Ну и все в таком духе…

Предавший нас Доктор был омерзителен и жалок. В одном из своих проникновенных спичей Подлый назвал его патологически жадным субъектом. Выяснилось, что краденые шмотки он умудрился продавать даже собственной жене.

Легкий ажиотаж вызвал в зале допрос хозяйки блат-хаты в частном секторе Ирки Черемухиной, у которой мы с Малолеткой проживали два с половиной года назад. Я заехал к ней после освобождения проездом из Москвы обратно в Новотроицк. И она рассказала мне, что Подлый познакомил ее с Доктором, а тот закинул ей пару чемоданов. Я, конечно, полюбопытствовал и обнаружил там детские ползунки. Ярости моей не было предела. Несостоявшаяся бандерша дала показания, что я выпытывал у нее адрес обокраденной квартиры, что бы вернуть детские вещи потерпевшим. И что я сильно ругал за эту кражу подсудимого Васильева (Доктора). Вокруг меня засиял романтический нимб. Пылкая манекенщица Дениченко спросила у Пастерначки: «Можно мне принести ему цветы?»

– Пусть колбасы лучше принесет, – обломал я ее лирический настрой.

Перед последним судебным заседанием Пастерначка шепнула: «Тамара Петровна спрашивает, если даст тебе четыре года, ты доволен будешь?»

– Да, нормально, – недолго думая, согласился я.

В оконцовке Малолетке и трем девкам-скупщицам – условно, Шилову шесть, Доктору-Иуде пять, а мне четыре.

Тяжело было получить новый срок за раньшие «работы», но я был доволен уже тем, что не дали реальный срок Малолетке. Хоть она и не дождалась меня, думая, что мне сидеть все пять лет по предыдущему приговору, но я не простил бы себе ее заключения. К слову сказать, этот процесс опроверг популярную среди братвы поговорку «Баба в деле – динамит на корабле». И Яровая, и хозяйка блат-хаты Ирка Черемухина, и незнакомые мне скупщицы вели себя безупречно. Местная пресса оперативно отреагировала на приговор несколькими статьями.

Лом в дипломате.

…этим эпизодом закономерно завершилась история преступной группы, которая за короткий срок сумела обворовать более двадцати квартир в областном центре. Началась она в Новотроицке, куда, заработав очередную судимость за кражу, был направлен отбывать наказание москвич М. Шаститко. Отбыв срок, замочных дел мастер решил дать гастроли в наших местах… Преступники имели орудия взлома… спускались по веревке с балкона на балкон…

P.S. Года за два до освобождения меня неожиданно вызвали в школу колонии: «Тебя ждут в четырнадцатом кабинете». Я недоумевал: что бы это значило? В кабинете, вальяжно, заложив ногу за ногу, сидела Тамара Петровна Исаева. Оказывается в лагере проходили суды на условно-досрочное освобождение.

– Здравствуйте, Тамара Петровна, – расшаркался я.

– Здравствуй, здравствуй, ну как ты здесь?

– Все в порядке, благодарю Вас. Ушел в большой спорт, Тамара Петровна…