Чтение онлайн

Прикосновение прохладной руки, мокрые тряпицы на моем лбу и тихий нежный голос, напевающий незнакомые мелодии, пока сознание то возвращалось ко мне, то вновь пропадало…

Время от времени я вылезал из постели и пытался пройтись по комнате, опираясь на ладони, прижатые к стене, чтобы не упасть, но боль терзала мою лодыжку, и мне стоило неимоверных усилий держаться на ногах. Комната была овальной и почти пустой, в ней не было ничего, кроме постели на полу и деревянного стола с грубой резьбой по поверхности. Единственная дверь вела в другую комнату, и там, внутри, днем и ночью горел огонь, но когда я пытался войти, некто вставал и выпроваживал меня туда, откуда я пришел.

– Вам нужно спать, – уговаривал голос, женский. – Силы вернутся к вам, только если вы будете спать.

Она же и кормила меня. Теплые тарелки, определенно с бульоном, в котором плавали кусочки запеченного мяса и незнакомых мне овощей, запах жасмина и лаванды щекотал мне ноздри, побуждая выпивать миску за миской. Я настолько изголодался, что ощущал, как еда движется по моим внутренностям, взбадривая меня, но как только я наедался, веки мои слипались и я опять погружался в тревожное забытье.

Порой до меня доносилась музыка, звуки струнных инструментов, а потом из воздуха вырастал голос старухи, напевавшей колыбельную. Глубокий голос, подвижный, но, судя по модуляциям, страданий на долю певицы явно выпало побольше, чем на долю многих прочих.

Когда я пытался что-то сказать, слова застревали у меня в горле и старуха прикладывала палец к губам, «ш-ш-ш», утихомиривая меня, как младенца. Надо подождать, говорила она, все свойства и навыки вернутся к тебе, но надо потерпеть. Постепенно я проникся уважением к этой старой женщине, чувствуя себя в безопасности, когда она была рядом. Я спросил, как ее зовут, но, кажется, она не поняла, о чем я бормочу. Что до снов, они никуда не делись, эти бесконечные, непрестанные сны. Пирамиды и скульптуры, драгоценности и деревянные стелы. Сандалии, амулеты и причудливые росписи, украшавшие корпуса кораблей. Что я понимал во всем этом? Однако сны эти казались мне более реальными, чем осязаемый мир вокруг меня.

Наконец однажды утром я открыл глаза и увидел солнце, ворвавшееся в выемку в каменной стене, заменявшую окно, – это отверстие старуха иногда завешивала простыней, чтобы приглушить свет. Я медленно поднялся, привалился спиной к стене и, когда старуха вошла, посмотрел на нее, сумев в кои-то веки сфокусировать взгляд. Она была очень старой и куталась в несколько слоев тряпья, скрывавшего ее дряхлое тело. Кожа у нее была морщинистой, а по белкам ее глаз, по тому, как она глядела прямо перед собой, мне стало ясно, что она слепа.

– Где я? – спросил я старуху. – Что со мной случилось?

Буря, вероятно, разразилась поздней ночью, на вторые сутки нашего путешествия, и последствия ощущались повсюду в стране – от южной ее оконечности и вплоть до прибрежных окраин. Я намеревался плыть на север по направлению к Дар-эс-Саламу, но стоило подуть ветрам, как верхушка грота отвалилась от мачты, и мне оставалось лишь проклинать Лисула – человека, продавшего мне столь ненадежное судно. Нас швыряло по волнам, и надеяться мы могли лишь на милосердие безжалостного Бога.

Сперва я почти ничего не мог вспомнить, разве что ледяной дождь, ночную тьму и наши четыре тела, катавшиеся по палубе, когда мы теряли управление судном. Но неделя шла за неделей, и память постепенно возвратилась ко мне. Я спал в каюте под верхней палубой, когда мой помощник Гавеш прибежал за мной. Небо заволакивают тучи, сообщил он, а там, дальше, видно, как молнии раскалывают небеса. Судя по его голосу, Гавеш был взволнован, но я ничуть не встревожился, полагая, что с подобными случаями мы столкнемся не раз, прежде чем достигнем суши, и ничего страшного в этом нет, нас просто испытывают, но не губят. Однако, поднявшись наверх, я увидел за штурвалом Йайу, а в углу хныкал, причитая, юный Индрус.

Я бросился к румпелю, и тогда Йайа, развернувшись спиной ко мне, начала подниматься вверх по мачте, чтобы привести в порядок обвисший парус. Тем не менее я все еще верил, что крупные неприятности нам не грозят и мы наверняка переживем эту грозу, но очень быстро стало очевидно, что попытки закрепить парус потерпели неудачу, и тут же мы угодили в самую сердцевину шторма. Началась жуткая качка, судно то взмывало ввысь на волне, то ныряло в море, все предметы прибило к корме.

Изо всех сил я старался управлять кораблем, но поскользнулся на мокрой палубе и упал, меня снесло к открытой двери в каюту, и я кубарем покатился по ступенькам вниз, а потом всем телом врезался в деревянную обивку. Я утер лоб, и моя ладонь покраснела от крови, но хотя у меня кружилась голова, заниматься раной было не ко времени. Я со всех ног бросился назад к штурвалу.

За штурвалом стоял Гавеш. Я посмотрел вверх, Йайа отчаянно балансировала на мачте, одну голую ступню уперев в выступ, другой стараясь зацепить парус, и на миг мне почудилось, что ей это удастся, но могучий ветер опять подул в нашу сторону, и я увидел, как она пошатнулась, не удержала равновесие и упала в море. Я закричал, ринулся к борту, Йайа вынырнула на миг, глотая воздух широко открытым ртом, и снова ушла под воду, последней исчезла ее поднятая вверх в тщетной надежде рука. Бессмысленно было бы нырять за нею, ее уже унесло течением, но, к моему ужасу, Гавеш скинул сандалии и вспрыгнул на борт.

– Стой! – хрипло крикнул я. – Ты утонешь!

Он помотал головой, глупый мальчишка, и нырнул вслед за ней. Тогда я занялся тем, что представлялось мне единственно целесообразным в тех обстоятельствах, – упорно старался увести судно обратно, в безопасное место, и громко звал Индруса на помощь.

Все вокруг казалось красным, ибо кровь текла по моему лицу, и я удивил сам себя, когда принялся хохотать как безумный. Йайа и Гавеш наверняка утонули, никто не смог бы уцелеть в тех коварных водах, и все, что я мог поделать теперь, это спасти Индруса и себя.

Оглушительный грохот в небе, прожилка молнии слева от меня, другая справа, а потом – тьма.

На ноги я встал спустя почти месяц, что немудрено, поскольку у меня были сломаны правая рука, несколько ребер и правая лодыжка. Старая женщина, сказавшая, что зовут ее Тозия, держала мои переломы в деревянных шинах, пока они не зажили. Тозия всю свою жизнь провела на взморье в Келимане [84] , родила девятнадцать детей, и почти все они погибли в море либо в межплеменных войнах, истощавших нашу страну. Слепая от рождения, Тозия понятия не имела, каково это – любоваться закатом, смотреть на звезды или заметить ласковое выражение на лице человека. Лишь с чужих слов она знала, как выглядят деревья, какими вырастают цветы и на что похожа человеческая фигура, но нельзя было проверить, насколько верно в ее голове были воссозданы эти образы.

Нашла меня утром на побережье, куда меня вынесло приливом, именно Тозия. Еле живой, я цеплялся за обломок корабельной обшивки. О Йайе и Гавеше не было ни слуху ни духу, и я догадывался, что отныне они лежат на дне океана. Впрочем, Индрус пережил бурю – чудом, надо полагать. Тозия и его забрала в свой небольшой дом и, не жалея сил, выхаживала паренька, но спустя неделю он все же умер от ран. Когда я снова начал ходить, она повела меня на поляну в лесу, где похоронила Индруса, я увидел могильный холмик и простой камень. По ее словам, резьбу на камне она сделала сама, используя нож с акулой, вытравленной на деревянной рукоятке, работу глаз взяли на себя ее пальцы, ими она видела формы, возникавшие перед ней.