Чтение онлайн

То, что я увидел внизу, мне бы и в страшном сне не приснилось. Все гамаки были на месте, но в каждом лежал мертвый человек, руки и ноги свисали по бокам. Я произнес несколько слов, надеясь, что кто-нибудь очнется и ответит, но только тишина приветствовала меня. Осторожно пробираясь дальше, я поднял свечу повыше и глянул на одно из тел.

Жуткое зрелище. Лицо мужчины было изуродовано нарывами и волдырями, губы почернели, руки и пальцы оголены до мяса, словно кожу отморозило арктическим холодом. Я затаил дыхание, смекнув, на что я смотрю, поскольку был наслышан о чуме, распространявшейся по Европе, но не думал, что она проникнет так далеко на север.

Развернувшись на каблуках, я, как и тот человек до меня, рванул вверх по лестнице на палубу.

– Черная смерть! – проорал я. – Люди умирают от нее!

Грузчики в ужасе уставились на меня, а затем, сообразив, в какой они опасности, устремились по приставленным сходням на берег, где толпа уже бушевала, вопя: «Чума! Чума!» Я тоже бросился бежать во всю прыть, лишь бы только убраться с проклятого судна. Добежав до нашего постоялого двора, я бросился в ванну с обжигающей водой и отскреб себя дочиста. За окном слышался треск, то горели корабельные доски, и я понял, что горожане облили палубу китовым жиром и подожгли.

Моясь, я припоминал рассказы об этой страшной болезни. Нам говорили, что чуму в наши края занесли из азиатских стран вши, обитавшие в мехе заразившихся крыс. Тамошние грызуны были известны тем, что на азиатских кораблях, случалось, их плавало больше, чем людей, но купцы не желали мириться с тем, что их сундуки пустеют, пока суда стоят на приколе, где их очищают добела. Корабли стали идеальным транспортом для этой болезни, европейцы разнесли ее по миру, и мало кто из заболевших выживал, большинство, подцепив заразу, умирали, не протянув и недели.

Стоя голышом посредине комнаты, я обследовал свое тело с пальцев ног до головы, но не увидел ничего, что походило бы на необычные отметины, и я молча взмолился: пусть минует меня участь многих несчастных. В следующие несколько дней казалось, что так и будет. Лишь когда мы доехали до деревни Сигни, я почувствовал себя плохо, но к тому времени успел забыть о так называемых кораблях-призраках и решил, что просто съел что-то подпорченное.

Естественно, я ошибался. Чума проникла в мою кровь, и, открыв глаза, я увидел, что Сигни села подальше от меня, обмотав лицо шарфом, чтобы мое отравленное дыхание не проникло в ее ноздри. Я был уверен, что время мое наконец пришло и очень скоро я предстану перед лицом Господа и признаюсь, что последнее мое деяние на этой земле было соучастием в убийстве мужчины и его матери. Вот так еще две души пополнили список тех, чьи смерти отягощают мою совесть. Когда я протянул руку, ожидая, что Сигни в страхе отпрянет от меня, она взяла мою руку в свою, и я почувствовал такой прилив нежности, какой не испытывал с тех пор, как умерла моя жена.

Каким-то образом я выжил. А когда пришел в себя, Сигни была по-прежнему рядом.

– Долго я болел? – спросил я, и она улыбнулась, кладя холодную мокрую тряпицу мне на лоб.

– Почти три недели, – ответила она. – Но с каждым днем тебе становилось лучше. Большинству не становится. Лихорадка твоя унялась, и язвы начали заживать. Может, останутся рубцы, но с этим жить можно.

– А Беатэ? – спросил я.

– Я ее сюда не пускала, – покачала головой Сигни. – Со здоровьем у нее все хорошо. Чума ее не затронула.

– А в остальном?

– Трудно сказать. Она не совсем такая, какой я ее помню, но, наверное, это неудивительно. Ей понадобится время, чтобы восстановиться. Но она молода, а молодые, они жизнестойкие. Как и ты, похоже. Ты не раз был близок к смерти, но упорно избегал ее. Хотя во сне ты говорил странные вещи.

– Например? – спросил я, надеясь, что не брякнул ничего слишком вульгарного или похабного.

– Где находятся храмы Солнца и Луны? – спросила Сигни, и я наморщил лоб, поскольку никогда не слыхал о таких местах.

– Не знаю, – ответил я. – Я о них рассказывал?

– Да, и о Дороге мертвых.

– Бред больного, когда его лихорадит, – сказал я. – А твой муж и его мать?

– Мы с Беатэ прикатили камень обратно на место и закрыли колодец. Теперь они расплачиваются за свои преступления в следующем мире.

Я кивнул, не испытывая ни малейшего сочувствия к ним.

– Спасибо, что не отходила от меня. – Я попытался погладить ее по руке. – Думаю, я бы уже умер, если бы не ты.

– А я бы осталась без дочери, если бы не ты.

Позади Сигни открылась дверь, и я заглянул через ее плечо. В дверном проеме стояла Беатэ и смотрела на нас, но солнце светило так, что невозможно было уловить выражение ее лица. Почему-то у меня было ощущение, что она не улыбается.

Время шло, я выздоровел, и различные события приглушили во мне жажду мести. Когда мы с Шанти поженились, я произнес молитву, обращенную к Брахме, и попросил, чтобы моей третьей жене и нашим детям, если таковые у нас появятся, никто и никогда не причинил зла, сколь бы долго они ни прожили на этом свете. Ни волоска не должно упасть с их голов без их ведома. Ни единая царапинка не должна попортить их безупречную кожу.

Я старался как мог быть настоящим отцом дочери Шанти, Бхавне, но это оказалось много труднее, чем я ожидал. Четырнадцатилетняя Бхавна была девочкой тихой, склонной к самосозерцанию, что неудивительно, учитывая, сколько мучительных истязаний она претерпела от своего жестокого отца. Она пряталась по углам нашего дома, порой я случайно натыкался на нее и обнаруживал, что по ее щекам текут слезы. Она старательно прятала их от меня, не желая, чтобы ее увидели в минуту слабости. Нередко она впадала в ярость без всякого на то повода и вела себя столь дурно, что меня начинали одолевать сомнения в здравости ее рассудка. И хотя казалось, что ко мне она относится в общем хорошо, я понимал – вздумай я обнять ее или погладить по плечу, ей станет не по себе, поэтому свою приязнь к ней я выражал исключительно словами. С другой стороны, ее отношения с матерью были еще сложнее, и мне не давало покоя то, как мало она доверяет Шанти. Стоило матери зайти в комнату, как Бхавна выходила, а если оставалась, то смотрела на Шанти в упор с выражением едва сдерживаемой злости на лице. Своим беспокойством я не делился ни с женой, ни с ее дочкой, но их будущее меня тревожило.

Однако наша свадьба стала для нас с Шанти великим торжеством, и когда мы пообещали любить и беречь друг друга во что бы то ни стало, я был таким счастливым, каким не чувствовал себя уже много лет. Церемония бракосочетания была короткой, а празднество еще короче, ибо в этой части Индии друзей у нас было мало. Мы даже подумывали, а не махнуть ли нам, молодоженам, в древние земли Персидской империи, но ни я, ни Шанти никогда не выезжали за пределы нашего края и не испытывали желания сделать это прямо сейчас.

Рави был зачат в ночь нашей свадьбы, беременность Шанти протекала без осложнений, мальчик родился на свет с минимумом боли и доставлял нам радость с момента своего появления. Он ел, когда было положено есть, спал, когда было положено спать, а когда не спал, то сидел с довольным видом, наблюдая за нами и приспосабливаясь к этой необыкновенной вселенной, частью которой он отныне являлся.

Решение отложить поиски моего двоюродного брата далось мне нелегко, но меня попросила об этом Шанти, она была откровенна со мной, сказав, что не хочет, чтобы я покидал ее ради, возможно, бесполезных поисков, когда на руках у нее новорожденный. Страстно желая сделать нашу семью счастливой, я согласился с женой, зная, что в будущем я опять примусь искать кузена, но в более подходящее время. И все же временный отказ от моей миссии терзал меня, ибо я оставался в долгу перед теми, чьи смерти были спровоцированы моим кузеном, и я не собирался забывать об этом, иначе я бы оскорбил их память. Мой прямой долг – восстановить справедливость.