Чтение онлайн

— Нам надо готовить себе могилы в Стамбуле, — говорит он вдруг.

— Мне всё равно, где меня похоронят. Не хочу даже думать, что станет с моим мертвым телом. Сольется оно с землей, водой или станет пеплом, — отвечаю я.

Его слова той холодной берлинской ночью кажутся мне ненужной меланхолией. Думать о своей могиле в такую ночь…

Теперь, в Праге, в начале путешествия по следам могил моих писателей, я думаю, что он был прав. Но всё же не хочу, чтобы моя могила была в Стамбуле.

Он садится в автобус. Занимает место у окна. Я возвращаюсь в ночную жизнь города. В холод и тьму.

Ты приходишь в парк. Теперь ты устала. Ложишься на деревянную скамью. Тихо. Неподалеку играют дети. Их бабушки или дедушки смотрят на них с других скамеек. Люди в обеденный перерыв проходят мимо. Ты ощущаешь всех пражцев, проходящих через парк. Никто в парке больше так не лежит. Ты перешла предел усталости. Не можешь идти. Не можешь спать. Не можешь сидеть. Просто лежишь. Ты чувствуешь, как они смотрят на тебя, на усталую женщину, отстранившуюся от собственной усталости. Ты сама с удивлением смотришь на женщину, лежащую на деревянной скамье с болью в зубах и горле, не понимающую, в каком времени она живет.

Спустя достаточно продолжительное время, собрав немного сил, ты покидаешь парк через какую-то калитку. На остановке спрашиваешь у пожилого человека, как добраться до вокзала. Он спрашивает, откуда ты и куда едешь. Говорит, что знает названные тобой города только по военным сводкам.

У меня больше нет сил бродить по улицам. Я должна продлевать улицы в своих мыслях, жить ими в своих мыслях.

На вокзале я стою в длинной очереди за чемоданом. У моего чемодана четыре колеса. Его можно тянуть в любую сторону. Он издает громкий шум при движении. Все, кто берет или сдает багаж, смотрят на этот чемодан. Словно впервые видят такой.

Я могла бы бросить чемодан посреди вокзала и заплакать. Закричать. Прокричать против всех систем. Прокричать из глубин всей литературы Кафки. Из «Свадебных приготовлений в деревне», из «Сельского врача», из «Процесса», из «Америки», из «Замка», из писем к Фелиции, к Милене, из дневников. Мне стыдно за этот чемодан. Мне стыдно за всё. В тот момент я решаюсь сказать всё, что смогу. Написать. Для крика, для вопля нет другого способа. Вот я кричу. И слышу этот крик только я.

Гуляя по перрону перед отправлением поезда, я вдруг сталкиваюсь с Ладиславом. Значит, в этом городе есть кто-то, кого я знаю. Значит, есть тот, чью кожу я знаю, с кем я однажды разделила ночь. Разве он не уехал в Братиславу? Он, должно быть, проснулся, как только я сошла с поезда. Невероятно. Весь день я бродила по одним улицам города, он — по другим. Не меня он хотел увидеть, я знаю. Он хотел увидеть мою независимость, что переливается через мою зависимость от самой себя.

— Разве мы не собирались гулять по городу вместе?

— Ты так сладко спал, Ладислав.

— Видела дом Кафки?

Я останавливалась на стольких вокзалах, портах, аэропортах. Хотела уехать с каждым уезжающим. Отправиться в каждое путешествие. Даже не уезжая никуда, я не опаздывала понимать, что всегда нахожусь в путешествии. Но в юности, до того как я осознала это чувство, делающее жизнь достойной, невозможность уехать была глубокой, глубокой, глубокой болью.

Вот я снова на рельсах. Леса, маленькие холмы, кукурузные поля, быть может, единственный раз в жизни проезжаю через этот знакомый мир между Веной и Прагой. Цвета, тени земли и неба; лучи света, пробивающиеся сквозь облака, затем наступающая тьма, что поглотит нас; люди, сходящие и садящиеся на станциях, через которые проходит поезд, или живущие в окрестных деревнях и городах, те, кто в этот момент проходит мимо пешком или проезжает на велосипеде, — всё это уводит меня от мыслей, разговоров с самой собой, любви к самой себе, от бесконечных путешествий по своим мыслям. Я ощущаю свой настоящий мир в поездах, что несут меня, меня саму, по рельсам. Всё неподвижное угнетает меня.

В Вене мой номер в отеле Prinz Eugen рядом с Южным вокзалом — на шестом этаже. Я включаю радио.

Тоска, сидевшая напротив меня в вагоне до Праги, словно встречает меня в этой незнакомой комнате незнакомого отеля. От нее, от этого чувства, от этого желания, от этой тоски по любви, которую стремишься сохранить в себе, от личности, сформированной этой тоской, от глубоких связей, созданных нашими мыслями, — даже если эти чувства остаются в нашем собственном мире, в нашем одиночестве, — исходит покой, постоянство, удовлетворение. Когда молчишь, идешь, куришь, смотришь, спишь, любишь, опустошаешься. Пока это чувство не потеряно, даже человеческий кризис имеет значение. Пусть чувства не воплощаются в конкретной личности. Но если человек может поместить эти чувства в чью-то кожу, в чье-то тело, то в тот миг, когда удается это сделать, жизнь становится убедительной. Человек хочет, чтобы его бытие никогда не кончалось. Ты не должна терять это чувство. Даже если оно не обретает форму в человеке. Это чувство — единственное, что побеждает меня, побеждает живое и мертвое во мне.

Я в Вене, в отеле Prinz Eugen, на шестом этаже. В первый момент я ощущаю переполненность комнаты вещами. Затем решаю вообще об этом не думать. Беру телефон, набираю номер. Как всегда, она говорит медленно.

— Я в Вене.

Молчание.

— Позвони завтра ближе к вечеру, — говорит она.

От нее мне передается одно чувство. Успокаивающая радость, которую я могла бы назвать покоем. Возможно, это я создаю ее и соединяю со своей личностью. Когда она молчит, курит, смотрит, спит, любит, дышит. Словно даже ее кризис успокаивает. Когда она есть или ее нет. Красота ее кожи исходит из бесконечного покоя и кажется мне еще более бесконечной, чем этот бесконечный мир, жизнь и смерть. Из-за этого чувства я должна быть с ней, даже если ее нет. Другие отношения я всё равно режиссирую сама. Если человек не может сформировать связь с другим человеком или явлением, этой связи не существует. Это чувство покоя, которое я могу сотворить, успокаивающего покоя, радующего покоя — возможно, единственное чувство, которое побеждает меня: и живую, и мертвую. Ее гнев спокоен, ее беспокойство спокойно. Она живет в себя, любит в себя. И в моменты близости, молча, без единого слова, превосходя слова и понятия, с тихими стонами, она передает мне свою силу, невыразимую тревогу, свои молчаливые разговоры, слова тишины, свой глубокий внутренний мир, еще не сформулированные мечты, свое спокойствие, свою сущность. Это чувство и оживляет меня, и делает возможной мою смерть.

Я кладу трубку. Стою под душем. Оставляю усталость теплым и холодным струям воды, но бесконечное путешествие без начала и конца сохраняю в глубине себя. Всё в порядке. Если бы не боль в горле и зубах. В какой-то момент ночью я просыпаюсь от боли. Глотаю аспирин, беру пастилку для горла и засыпаю вновь от усталости, что сильнее боли.

Тихий стук капель будит меня в четыре утра. Я встаю. Закрываю дверь душа и дверь ванной.

Скоро город вновь оживет. Все люди выйдут на работу. На фабриках, работающих без остановки, рабочие сменят друг друга. На вокзалах поезда остановятся. Поезда отправятся. Самолеты в небе полетят к определенным аэропортам мира. На корабли погрузят машины, вещи, людей. Те, кто провел бессонную ночь, встанут уставшими. Долго спавшие тоже встанут уставшими. Кто-то проснется счастливым, кто-то от боли, кто-то после ночи любви. Кто-то в гневе. Кто-то спросит себя, как начать день. Кто-то подумает о самоубийстве. Кто-то о городе, по которому тоскует. О человеке, по которому тоскует. Кто-то сегодня умрет неожиданной смертью. Кто-то посмотрит на мир, знакомый ему по одиноким горам и полям. Кто-то обратится к своему богу. Кто-то убьет кого-то с применением оружия. Кто-то сбросит бомбу. Кто-то повесит плакат с угрозой. Кого-то осудят на смерть. Кто-то отправится в короткое путешествие на конференцию мира. Армии всех стран будут проводить учения. Газеты уже напечатаны. По радио начнутся утренние программы. В Средиземноморье рыбаки давно вытащили сети из вод. Женщины Средиземноморья уже подмели дорожки и полили газоны перед своими домами. Грузовики и легковые автомобили уже в пути. В моргах ждут погребения тел. Утро одного из бесконечных летних дней.

Утром я вижу большую часть города из-за окна. Стоило ли мне знать столько стран, столько людей, столько героев романов? Должны ли моими ближайшими друзьями быть писатели, стоящие за героями романов? Стоило ли мне столько раз садиться в самолеты, поезда, автобусы? Жить в продолжение ночей разных городов, просыпаться по утрам и шагать по их длинным улицам? Почему моя жизнь не ограничилась маленьким городком с одной площадью и несколькими улицами?

Я сажусь за стол, не вглядываясь в панораму города.

Передо мной — пшеничные поля.

Я единственная гостья в большом новом отеле. Сижу на просторной террасе. После завтрака поднимаюсь в номер, опускаю алюминиевые жалюзи. Голубизна и белизна комнаты становятся гуще. Пытаюсь уснуть. Странная боль, достигающая невероятных размеров, нарастает в этих сумерках. Словно есть чувство, от которого я не могу отделаться, человек, от которого не могу оторваться. В прошлом, в настоящем, в будущем. Или я в путешествии за этим чувством, которое тащу за собой через всё мое существование.