Чтение онлайн

Разве не так всегда? Когда мы хотим излить нашу любовь, взлеты и падения чувств, в том виде, в каком мы их ощущаем, на другого человека, разве мы не запираем их в себе? Кто отвечает на эту любовь? Начало отношений, их продолжение — разве не самое сильное их ограничение? Может, лишь разлука приносит открытость, глубину? Я не могу защищать нечто противоположное моим чувствам. Мне нужно обрести дистанцию, вновь найти мир моих мыслей. Я всегда избегала чувств, сосредоточенных на одном человеке. Мое бесконечное желание любить я всегда старалась распределить между всеми людьми, подарить каждому человеку. Иногда я ненавидела всех. Кроме себя.

Теперь я в потоке чувств, которые нужно глубоко осмыслить. Словно я растягиваю свои чувства на километры, превращаю их в бесконечность дорог. А ведь я должна превратить их в слова.

В три часа ночи, проснувшись (так как у меня впервые появились часы, которые идут правильно, я постоянно на них смотрю), я подумала, что у меня хотя бы есть слова, чтобы преобразить боль. Но что делают другие со своими страданиями, переживаниями, бессонными ночами, надеждами и безысходностью?

Я поднимаю алюминиевые жалюзи, и свет югославского дня наполняет эту бело-голубую комнату. Вчера вечером я стала первым постояльцем, занявшим этот номер.

Солнце греет. Я недалеко от города Ниш. Я единственный гость в этом большом новом отеле. К вечеру приедут другие.

Передо мной, за цветами террасы, тянется трасса Е–5. К вечеру усталые путники выйдут из машин. Все они знают, куда едут и откуда. Они умоются, поедят, лягут спать. У них не будет сил любить, думать, читать или писать.

Мне нужно отдалиться от себя. Я медленно спускаюсь на террасу. Сначала сажусь в полутень. Официант приносит кофе и минеральную воду. Затем я пересаживаюсь за столик в первый ряд, рядом с геранью. Хочу видеть окрестности и дорогу. Солнце то ныряет за летние облака, и тогда дует прохладный ветер, то вновь сияет, обжигая кожу. Солнце — должно быть, величайшая из сил. Сильнее меня. Но без моей собственной силы я не смогла бы ощутить его мощь. И вот я сижу за вторым столиком у лестницы, ведущей на террасу, и пишу.

Передо мной — пшеничные поля.

Затем я перевожу взгляд и мысли на отель. И снова возвращаюсь к пшеничным полям. Пшеница скошена. У дороги она сложена в скирды.

С детства я не могла вдоволь насмотреться на скирды пшеницы. В детстве, в прохладные летние дни на высоких плато, я каталась на молотилках, дробящих пшеницу. Я с восхищением смотрела на золотистые зерна. Тогда пшеничные поля были моими морями. Моими городами, бульварами. Моими железнодорожными путями.

Время от времени официант подходит и говорит со мной. Или с самим собой. Не знаю, насколько его слова достигают меня.

По лестнице, ведущей на террасу, поднимается пара. Мужчина слегка придерживает женщину за талию. На террасу этого нового отеля, где я остановилась в номере сто три накануне вечером, чтобы подумать.

Я не спала всю ночь. После путешествия в тысячу сорок один километр я перешла естественный предел усталости и старалась достичь обычной дневной усталости в глубине ночи. Затем — покоя, а за покоем — сна. За всю жизнь я ничего так не ждала, как сна. Только в те дни, когда бессмысленность и боль достигали бесконечной случайности, я спала глубоким, долгим, изнуряющим сном. Пока не просыпалась усталой, без желания, без надежды.

Теперь здесь, под югославским небом, перед пшеничными полями, уходящими к Стамбулу вдоль шоссе, превращая внутренние чувства в слова или делая внутренние слова видимыми, я пытаюсь восстановить естественную связь с жизнью, мир, созданный мной самой, дистанцию, которую я выстраиваю, не позволяя внешнему миру ранить меня, пытаюсь вновь обрести прежнюю сбалансированную боль жизни. Я еще не достигла естественной дневной усталости. Я отпускаю себя. На мгновение откидываюсь назад. Закрываю глаза. Чувствую тепло. Ветер сдувает бумаги. Я их поднимаю. Снова беру ручку. Усталые рабочие, едущие из Германии в Турцию, сидят у пшеничных полей вдоль Е–5, пытаются отдохнуть. Им это не удастся. Они никогда не смогут отдохнуть. Даже их смерть не будет отдыхом. Это люди, у которых отнята и жизнь, и смерть. У них нет хозяев. Кроме денег, машин и обносков из больших магазинов, у них нет ничего за пределами их израненного внутреннего мира. Этой ночью, первой гостьей номера сто три нового отеля, лежа в своей усталости, глядя на пустую вторую кровать напротив, я словно ощущала чье-то дыхание и глубокий сон. Я думала о счастье тех, кто спит глубоким сном. Или это она спала? Разве мы не приехали в отель вместе? Нет, я одна. Кроме мучительной зубной боли, что дает о себе знать уже пять дней, со мной ничего нет. После многодневных головных болей. Головные боли — часть меня. Я привыкла жить с ними. Но как может человек, который за последние четыре дня перелетел из Берлина в Гамбург и в тот же день вернулся поездом из Гамбурга в Берлин; который, поспав четыре часа, отправился с Восточного вокзала в Прагу; который всю ночь, лежа между сном и явью, смотрел на нее, курящую напротив, бродил по Праге весь день, вечером выехал, ночью прибыл в Вену, проехал путь Вена — Загреб — Белград и добрался до Ниша, — как этот человек может вынести настолько невыносимую зубную боль?

Долгий сон в Вене, возможно, и снял бы усталость, но к жизни бы не вернул. Покинув отель, бесцельно бродила по улицам. Шесть часов просидела в кафе. Днем, уже довольно поздно, ты пришла.

— Чуть не прошла мимо тебя, — сказала ты.

Теперь ты видишь пшеничные поля у трассы Е–5. Студенты собирают урожай на полях. Они держатся за руки, образуя круг. Поют песни. В руках — красный флаг. Утром ты видела этот красный флаг у поля. Думала, это предупреждение для усталых турецких рабочих за рулем, не связывала его с политикой.

В югославский день, напоминающий прохладные летние дни на высоких плато, ты чувствуешь себя хорошо. Лучше, чем могла бы.

Мы выходим из кафе на Кёртнер Ринг. На широкой пешеходной улице садимся в другом кафе. Я стараюсь не замечать перемен в Вене. Но невольно вижу величие и пышность зданий. Воспоминания сами себя растравляют. Какие чувства вызывали эти великолепные здания в том первом европейском городе, куда я приехала? Чувства, чувства, чувства. Оставь города, их величие, их бедность, оставь дороги, вокзалы, людей, чужаков, любимых, детство, умерших в далеких краях, оставь, оставь, оставь всё то, что гложет тебя внутри. Смотри, куда уходит небо. В какие времена. В какую бесконечность. Иди.

Спустя двадцать один час после приезда, покидая Вену, я вижу на перекрестках оживленных трасс чернокожих людей из далеких и бедных стран, продающих газеты, и они снова рождают во мне боль. Трудности их жизни, бедность, что загнала их в Центральную Европу, вызывают гнев из-за незаслуженно полученного счастья и комфорта. Противоречия так переплетены, что их не разрешить ни уходом, ни отставанием. Они растут. В глубине гнева, в боли беспокойства.

Часы на дороге показывают семь. Долгий день еще не дошел до ночи, даже не приблизился.

Она просит найти на карте города улицу, по которой мы едем. Я не разбираюсь в картах. И не хочу иметь с этим городом ничего общего. Более того, мой отель находится в весьма понятном месте. Прямо напротив боковой стены Южного вокзала. Три дня назад я проехала путь Берлин — Гамбург — Берлин, Запад — Восток — Прага — Вена, и теперь собираюсь покинуть этот город. Я стараюсь стереть впечатления, которые он на меня производит, а меня просят найти на карте улицу, по которой мы едем. Какая улица? Какой город?

Чувствовала ли ты это в жизни, в ее мгновениях? Свою независимость, возможность жить хотя бы для себя. Не разрушая, не раня, не уставая, не сдаваясь. Есть ли другой способ примириться с жизнью?

Мы четыре раза возвращаемся по той же дороге. На дорогах ремонт. Я забираю чемодан из отеля. Мы выезжаем. Часы показывают семь. За двадцать один час в городе ты поспала, позавтракала, выпила чаю и шесть порций рома, ты счастлива, ты ничего не восприняла у этого города, ты не считаешь, что вернулась сюда, ты уезжаешь, не получив ни одного впечатления. Ты ни с кем не говорила. Приехала и уезжаешь.