Чтение онлайн

– Что написано здесь? – спросил он.

Патрик прочитал отрывок из псалма. Владимир закрыл книгу и одновременно – глаза. Прошептал что-то, перекрестился, поднял веки и развернул наугад пергаменные листы. Он подал книгу монаху, указав перстом на строки, и ирландец прочитал:

– Бог помазал меня благовествовать нищим, исцелять сокрушенных сердцем, возвестить пленным освобождение и слепым прозрение, возвестить год Господень благоприятный и день воздаяния Бога нашего, утешить плачущих…

– Читай дальше.

– …их назовут народом праведным, насаждением Господним во славу его, и застроят пустыни вечные, прежде запустевшие, возобновят разоренные города, запустевшие с древних родов… [21]

Владимир жестом прервал чтение.

– Возобновят разоренные города, запустевшие с древних родов… – повторил он, глядя в желто-зеленое окно, – мой человек отведет тебя и покажет, где ты сможешь передохнуть с дороги и подкрепить силы. Я еще подумаю над твоей просьбой.

Ирландец прижал книгу к груди и направился к выходу не поклонившись. Уже у двери князь окликнул его и спросил во второй раз:

– Ты же знаешь, какая дикая страна Ятвягия и какова была судьба проповедников, ходивших в те места. Ты не можешь творить чудеса, как тот древний Патрик, не обладаешь войском, как тевтонские братья. А если у тебя нет никакой силы, для чего идешь туда?

– Чтобы умереть там… – тихо, но твердо промолвил странник.

Владимир Василькович видел, что гость ответил искренне, приоткрыв этими словами некую личную тайну, о которой не говорил вслух.

Путника, много дней не евшего горячей еды, проводили в поварню и накормили кашей с пшеничными отрубями. Потом отвели в тесную избу. Внутри было прохладно, в ноздри била древесная сырость, слабый сумрачный свет проникал через узкое оконце. В углу стояла маленькая глиняная печь. В щели меж рассохшимися бревнами копошилась мышь. Значит, крыс не было. Как же здесь было хорошо! Присев, Патрик понял, как сильно устал. Княжий холоп растопил огонь и принес рогожу, чтобы было, чем укрыться ночью.

Глаза привыкли к полумраку. Патрик увидел на стене против печи, выше освещенного дрожащего пятна, полку. Он положил на нее суму с книгой, снял плащ, власяницу и долго держал над дымом. Обкурив ризы, он опять оделся и препоясался, нащупав пальцами зашитые в пояс монеты. Потом опустился на колени, вспомнил, что оставил четки в суме, но уже не стал подниматься, сложил руки в замок и, положив локти на скамью, начал негромким и ровным голосом произносить молитвы на латыни, отшлифованные за многие столетия христианства до совершенства. Потом умолк. И вдруг заговорил на родном ирландском:

– Господи, знаю, что согрешил. Но кому мне здесь исповедоваться? Я обманул князя, но слова, которые я прочел, были на соседней странице. Я решил, что Ты так устроил. У меня не было времени подумать. Как еще я мог убедить его? Иначе для чего я проделал этот путь? Разве не в том была Твоя воля? Как мне узнать, Господи? Как же просто все было бы, если бы Ты не молчал! Я делал бы все по Твоему слову, и душа моя была бы спокойна. Знаю, знаю, что не могу слышать Твоего голоса только по моей немощи. Ибо голос Твой опалит, и вид Твой испепелит. Только такие святые, как Патрик, могут без ущерба для себя общаться с небесными силами. Но ведь он и так был святой. Ему легче было понять, чего Ты хочешь. А мне как быть? Господи! Ведь мне, грешному, помощь нужна больше. О, если бы мог я, как святой Патрик, видеть своего ангела! А он направлял бы меня… Он ведь здесь? Сидит рядом – крылья приподняты, взор ясен, одежды белы, как снег…

Рука дотронулась до темной пустоты. Пламя в печи слабо потрескивало, проживая короткую жизнь. Донеслось шуршание дождя.

– Знаю, что дело во мне. Если бы я постился чаще, молился сильнее, удерживал сердце от недобрых помыслов, не завидовал бы, не гордился, не обманывал… не обманывал.

Монах горько вздохнул.

– Разве не в том была Твоя воля? – повторил он с чувством. – Иначе зачем, зачем из ночи в ночь мне снится тот день в городе Рига? Зачем архиепископ Альберт является мне и повторяет одни и те же слова, которые сказал двадцать четыре года назад: «Это целый мир, и ты спасешь его». Я ведь тогда немало потрудился, ходя по Литве и Налынанам, обращая язычников во времена короля Миндовга. Но в Ятвягии шла война, и я убоялся туда идти. И вот – я пришел опять. И я все так же боюсь, Господи! Но я пришел. А если я напрасно обманул русского князя, сам наложи на меня епитимью, какую хочешь, и я смиренно приму все, что случится со мной в последующие дни. Лишь бы свершилась воля Твоя, какой бы она ни была.

Патрик умолк и ясно различил частые равномерные постукивания по древесной кровле. Дождь напомнил монаху о родном острове. Он лег на скамью, закрыл глаза и прежде, чем уснул, прошептал на родном языке:

– Я возложу в эту ночь тело и душу мои на Твой алтарь, милосердный Отче, царь небес. Я возложу в эту ночь тело и душу мои на Твой алтарь, Иисусе Христе, победивший смерть. Я возложу в эту ночь тело и душу мои на Твой алтарь, Дух совершенной истины. Вы сохраните меня от зла в эту ночь. Троица меня защитит, Троица меня оправдает, Троица будет хранить меня этой ночью и всегда… [22]

Берестье стоял среди обширных лесов в глубине Волынского княжества на острове между Бугом, Муховцом и узкой протокой. Около сотни дворов. Тесные деревянные избы с хозяйственными пристройками. Улицы, вымощенные продольно расколотыми бревнами. Вокруг острова возвышалась крепостная стена. Около въездной вежи разместился княжий двор. Выше других построек поднималось единственное каменное сооружение – одноглавая церковь Святого Петра. Напротив брамы [23] через протоку перекинут мост, соединявший остров с окольным городом. Его постройки и дворы были просторнее, однако в случае внезапного нападения крепостные стены не могли защитить его жителей.

Город принял странника с далекого запада настороженно. Странный был этот монах. Стрижка что ли у него была не такая? Мужики молча рассматривали гостя, покручивали усы, немногие просили благословения. Бабы косились и перешептывались. Дети нашли забаву отслеживать его передвижения, словно охотясь, но когда монах оборачивался и смотрел на них, пугающе выпучивая глаза, удирали, а он ухмылялся в рыжие усы и продолжал путь. Княжеские люди относились к гостю почтительно – кормили, позволяли свободно передвигаться по городу, но когда он выходил за ворота, за ним следовал кто-нибудь из холопов или дружинников.

В назначенный срок Владимир не принял Патрика. В городе что-то случилось. Женщины голосили, мужики ходили смурые. Ирландец провел день в избушке, читая молитвы. На следующий день он узнал от приходского священника, что где-то в Мазовии погибли тридцать семь людей князя, среди которых было немало берестян. Владимир велел собирать войско и уехал в столицу. Понимая, что оказался в чужом городе в плохое время, Патрик еще день остерегался отходить от избы.

Рядом с речной пристанью разместился небольшой рынок, посещаемый торговцами, путь которых лежал по Бугу, – польскими из Мазовии и русскими из Волыни и Галиции. Гости с запада обычно продавали сукно, ремесленные изделия, оружие, покупали шкуры и кожи, мед, воск. Могли купить хлеба и мяса в дорогу – за еду в этом году платили дорого.