Чтение онлайн

– Давай.

– Граждане афиняне,- говорит Сократ,- против меня выдвинуты два обвинения, но оба они такие надуманные, что о них трудно говорить серьёзно.

Наверное, дело не в них, а в чём-то другом.

Говорят, будто я не признаю государственных богов. Но ведь во всех обрядах я всегда участвовал вместе с вами, и каждый это видел. Говорят, будто я поклоняюсь новым богам- это про то, что у меня есть внутренний голос, которого я слушаюсь.

Но ведь верите же вы, что дельфийская пророчица слышит голос Бога. Почему же вы не верите, что и мне Бог может что-то говорить?

Говорят, будто я порчу нравы юношества. Но как? Учу их изнеженности, жадности, тщеславию? Но я сам ведь не изнежен, не жаден, не тщеславен.

Учу неповиновению властям? Нет, я говорю: «Если законы вам не нравятся, введите новые. А пока не ввели, повинуйтесь этим».

Учу неповиновению родителям? Нет, я говорю родителям: «Ведь вы доверяете ваших детей учиться тому, кто лучше знает грамоту. Почему же вы не доверяете их тому, кто лучше знает добродетель?»

Нет, афиняне, меня здесь привлекают к суду по другой причине, и я даже догадываюсь по какой.

Помните, когда-то дельфийский оракул сказал странную вещь: «Сократ- мудрее всех между эллинов». Я очень удивился этому: я-то знал, что этого не может быть, ведь я ничего не знаю!

Но я не мог допустить, чтобы Бог лгал, ибо это не пристало Ему.

Оракула надо слушаться, и я пошёл по людям учиться уму-разуму: вступил в беседу со считавшимся мудрым государственным деятелем. И убедился в том, что этот человек только кажется мудрым и многим людям, и особенно самому себе, но на самом деле, не мудр.

Уходя оттуда, я рассуждал сам с собою, что этого-то человека я мудрее. Потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего хорошего и дельного не знаем. Но он, не зная, воображает, будто что-то знает. А я, если не знаю, то и не воображаю.

Затем я обратился к поэтам, к людям ручного труда. И что же оказалось? Каждый в своём ремесле знал, конечно, больше, чем я. Но о таких вещах, как добродетель, справедливость, благоразумие знал ничуть не больше, чем я.

Однако же каждый считал себя знающим решительно всё и очень обижался, когда мои расспросы ставили его в тупик.

Тут-то я и понял, что смысл пророчества, очевидно, сводится к тому, что мудрым-то оказывается Бог.

И Своим изречением Он желает сказать, что человеческая мудрость стоит немного или даже совсем ничего не стоит.

И, кажется, при этом Он не имеет в виду именно Сократа, а пользуется моим именем ради примера. Всё равно, как если бы Он сказал: «Из вас, люди, мудрее тот, кто подобно Сократу знает, что ничего поистине не стоит его мудрость».

С этих самых пор и хожу я по людям с беседами и расспросами: ведь оракула надо слушаться. И многие меня за это ненавидят: неприятно ведь убеждаться в том, что ты ничего не знаешь, да ещё столь важного. 

Эти люди и выдумали обвинение, будто я учу юношей чему-то нехорошему.

А я вовсе ничему не учу, потому что сам ничего не знаю и ничего не утверждаю.

А только задаю вопросы и себе, и другим. И задумываясь над такими вопросами, никак нельзя стать дурным человеком, а хорошим можно. Потому я и думаю, что совсем я не виноват.

– О афиняне, пока я жив и властен над собою, я никогда не перестану искать Истину и призывать вас к тому же.

Мне кажется, что я послан Богом разбудить вас от вашего тяжёлого сна, как овод своим укусом пробуждает сильную, но ленивую лошадь.

Может быть, вы сердитесь за такое нарушение вашего сна?

Тогда сгоните меня и спите вечно. Я не стану слезами и мольбами или видом моих плачущих детей вызывать у вас жалость.

Я верю: Бог есть. И верю в гораздо высшем смысле, чем кто-либо из моих обвинителей. Вам и Богу поручаю я свою судьбу: определите её, как лучше для вас и для меня.

– Да, Михаил, таких речей ещё не слыхивали афиняне на суде: они привыкли видеть подсудимых, трепещущих перед властью народа, умоляющих о пощаде, плачущих.

А тут стоит перед ними старик, стоит спокойно, точно не его судят, а он творит суд над своими обвинителями.

Посмотри, какое раздражение вызвала речь Сократа у народных судей, что вина Сократа при их голосовании признаётся по обоим обвинениям, хотя большинством только пяти голосов.

По афинскому обычаю подсудимый имеет право испрашивать замену смертной казни большим денежным штрафом.

Но послушай то, что говорит Сократ, уже осуждённый преступник!

.

– По справедливости,- говорит Сократ,- афиняне должны были бы почитать во мне общественного благодетеля.

Поэтому я бы назначил себе не наказание, а награду- ну, например, обед за казённый счёт, потому что я ведь человек бедный.

Сам я в замену смертной казни не могу предложить более мины, так как всё имущество моё не превосходит этой суммы.

Но вот друзья изъявили желание собрать и больше денег, и я предлагаю тридцать мин.

Да, Михаил, такой ответ вызывает, как видишь, ещё большее раздражение судей, и при повторном голосовании они назначают Сократу смертную казнь большинством более значительным, чем в первый раз.

Но вот, Сократ, прощаясь с судьями и народом, говорит им:

– Ради незначительного выигрыша во времени навлекаете вы на себя, афиняне, обвинение в том, что осудили на смерть Сократа- мудреца. Потому что, хотя я и не мудрец, но так назовут меня все те, которые будут упрекать вас.

Если бы вы немного подождали, дело обошлось бы без вашего вмешательства. Ибо вы видите мои годы, я достиг преклонного возраста и уже близок к смерти. Говорю это не всем, но лишь тем из вас, кто подал голос свой за смертный приговор.

Я осуждён не потому, что ничего не имел сказать. Но по недостатку дерзости и бесстыдства.

Потому что я не говорил вам того, что вам приятнее было бы слышать, не плакал и не сетовал, не делал ничего такого, что недостойно человека и что делают многие, как вы это обыкновенно видите.

Но я не считал приличным делать подобное, так и теперь не раскаиваюсь в том, что избрал такую, а не иную защиту.

В моих глазах лучше такая защита и смерть, чем иная защита и жизнь.