Чтение онлайн

Отогревшись, понюхав или покурив табаку, приезжий заводит речь, не обращая ее собственно ни к кому, о том, что нового произошло в его стороне, рассказывает виденное и слышанное во всех селениях, через которые он проезжал, но изъясняется всегда слогом повествовательным, в неопределенном наклонении и в иных случаях иносказательно, так, например: на таком-то селении, говорят, касяги ходят и дарят табаком – это значит, что он видел русских, получил подарок, но не утверждает положительно, чтоб русские одаривали и в других селениях, или такой-то, одетый в новую парку, лежит в кажиме головой к стене – это означает умершего; над таким-то шаманят – знак болезни, там-то много жира или чего другого – свидетельство изобилия промысла или улова и тому подобное. Кто умер, кто и чем болен, кто и что добыл, объясняется по особенным вопросам впоследствии; во время же повествования все слушают, только изредка восклицая: «А! кика», то есть «так, так».

Гость приехал не к кому-либо исключительно, но желает своему товару найти покупщика за необходимые для него предметы; удовлетворив себя и других рассказом, он вносит в кажим все привезенное для промена и объявляет, что за то и то желательно иметь это и это. Каждый рассматривает, и если кто находит промен для себя выгодным или полезным, то со своей стороны, не говоря ни слова, приносит требуемое, чтоб все видели доброту и качество поступающих на обмен вещей; если цены привезенных предметов дороги, то одни молча отходят прочь, другие торгуются. Но вот приезжий подает одному из туземцев вещь, которую выменял от него назад тому около года: «Это, – говорит он ему, – не годится для меня!», и тот, оглядев вещь и признав ее действительно за свою, возвращает то, что получил, без всякого возражения.

У молодой из прибывших женщин муж остался в своем селении; войдите в зимник, вы увидите у нее другого; этот второй не половинщик, как то бывало в старину у алеутов и кадьякцев, а кукла, которую она и раздевает, и кормит, и спит с ней. Мужья, любящие или имеющие жен малолетних, таким же порядком обращаются со своими нареченными.

Настал вечер. В кажиме долго и темно и пусто; большая часть мужчин ужинает в зимниках; наконец, мало-помалу собираются, щедрые или достаточные приносят жир; иные принимаются за различные работы; другие, сидя на лавках и покачиваясь взад и вперед, слушают рассказы приезжего или домашнего краснобая; по временам нюхают или курят до одурения; вдруг из одного зимника раздаются звуки бубна и завывания шамана: это лечение больного. Как не посмотреть! Пойдемте; нам сопутствуют немногие.

В одном из углов зимника сидит больной: он страдает простудой и в особенности ломотой поясницы; перед ним горят два жирника; зад парки поднят ему на голову; два шамана, по той и другой его стороне, по временам поют и бьют в бубны; за ним виднеется растрепанная голова старухи; она каркает по-вороньи, клюет носом в спину больного, с кем-то переговаривается и, встречая или препятствия или видя неуспех, переменяет голос, щекочет по-сорочьи, лает по-собачьи, вот, наконец, завыла волком, начала кидаться на больного, как будто грызет ему спину, срывает с него что-то, показывает вид, что бросает на воздух; в бубны забили сильнее; старуха, вскочив, сдернула парку с пациента, принялась ее вытряхивать, потом, схватя веник, начала махать им во все стороны, выметать из-под нар, как бы кого выгоняя; открыли верхний люк; четыре других тунгаков на крыше зимника ударили в бубны, закричали: «Побежал, побежал! у! у!». Старуха притворилась или точно обеспамятела. Этот был третий дух, выгнанный ею из больного, сколько еще их в нем осталось, никто не знал. Если то был последний, больной в скором времени должен поправиться, в противном случае шаманство продолжится, разумеется, по воле больного, потому что он за это платит и иногда довольно дорого. Тунгаки утверждают, что вся сила их искусства состоит в отыскании духа, который вселился в больного: выгнать его они не считают важным. Не так ли и в медицине?

Время склоняется к полуночи, туземцы располагаются спать, и когда все стихнет, мужья дезертируют к своим дражайшим половинам.

Пляски туземцев Квихпака и Кускоквима вовсе различаются от поморских в духе и действиях. Пляски первых – собственно, передача в мимических представлениях явлений духов тунгакам при каких-нибудь случаях частной их жизни, и так как дух является в образе зверя, птицы, человека или в другом каком фантастическом виде, то вместе с пляской тунгак представляет и его личину или маску. Слова песни – описание в известном размере явления или беседы тунгака с духом. Каждую пляску в первый раз выполняет в кажиме сочинитель, а потом она переходит вместе с личиной в общее достояние. Песни поются теми, которые дают вечеринку, напев одинаков с приморским.

Представления выполняются мужчинами нагишом, потому что все искусство их пляски состоит в выказании проворства, легкости и быстроты; по одной или по паре женщин с каждой стороны плясуна окаймляют картину. Движения последних всегда плавны, исключая обыкновенные частные вечеринки, в которых старушки позволяют себе различные вольности.

Пляшущие женщины одеты и обвешаны бисером, колокольчиками, медными обрезками и тому подобными украшениями; на парадных представлениях, то есть тех, на которые съезжаются гости с окрестных селений, женщины одеваются в прозрачные камлеи, в руки берут различных видов резные из дерева фигуры, украшенные перьями или длинной оленьей шерстью: эти фигуры служат им для придания большего эффекта и соразмерения своих движений.

Сколько бы ни было действующих лиц, все они бывают в масках; впрочем, воображение тунгаков не создает представлений более как из трех персон. Если дают вечеринку женщины, то одеваются в мужское платье и тогда пляшут в масках. У квихпакцев и кускоквимцев есть своего рода паяцы, или шуты. В интермедиях между представлениями они отпускают разные шуточки, подсмеиваются над плясунами, зрителями и часто довольно неблагопристойно, но у каждого народа свои понятия о любезности.

Для яснейшего ознакомления читателей с туземной пляской расскажем содержание некоторых их представлений.

В кажиме 10 сажен в квадрате; по всем трем ярусам лавок и по полу, исключая передней стороны, оставленной для действующих лиц, сидит народ. Мужчины – одни совершенно нагие, другие без парок – занимают лавки, женщины скучились на полу; со многими из них грудные дети. Жарко и душно. Два жирника на авансцене, то есть по углам передней стороны ямы огнища, и четыре в разных местах кажима тускло разливают свет на пеструю толпу зрителей; с нижней лавки передней стороны спущены травяные рогожки, отделяющие гардеробную актеров. Четверо тунгаков сидят на этой лавке, держа в зубах бубны в 21/2 фута в диаметре; два старика в оборванных парках с замаранными лицами временами появляются на сцене, дразнят друг друга и подсмеиваются над зрителями, что те понапрасну собрались смотреть новую пляску, которую они, старики, украли у сочинителя. Это вместо увертюры.

Но вот открылся светлый люк, и по ремню опустился быстро, можно сказать мгновенно, плясун, легким скачком он очутился на сцене; две пары женщин стали по сторонам; на нем личина, изображающая фантастическую голову ворона; вот он заскакал по сцене, закричал по-вороньи; бубны забили свой мерный такт; певцы затянули песню. Плясун представляет то ворона, приседая и скача по-птичьему, то известные действия человека, которому во всем неудача. Содержание пляски выражается словами песни, сущность которых заключается в следующем: «Жил тунгак на своей заимке и голодал, и приметил он, что куда бы он ни пошел, везде сопутствует ему и становится помехой ворон; пойдет ли на добычу за оленями, ворон откуда ни возьмись закаркает, встревожит оленей и не допустит скрасть их в меру полета стрелки; поставит ли петли на ушканов или куропаток, ворон спутает, сорвет их; опустит ли в озеро морду на рыбу имагнат, и тут ворон находит способы повредить ему. «Кто ты?», – наконец, восклицает тунгак. Дух в образе ворона, усмехаясь, отвечает: «Горькая твоя доля». Таким образом, в этой пляске представляется в мимике охота за оленями, ловля ушканов, куропаток, рыбы и беседа тунгака с вороном.

За пляской следует антракт: семья плясуна в память своих родных одаривает гостей различными запасами или какими-либо вещами; в последнем случае наблюдается, чтоб число раздаваемых вещей было или двадцать или дважды двадцать, мы считаем по-туземному, и так далее; притом раздаватель до самого момента дележа старается сколько возможно скрыть от всех присутствующих то, чем он намерен дарить. Положим, что мужчина расположился одарить своих гостей подошвами; перед глазами зрителей он представляет байдарку, вырезает из нее двадцать, сорок или шестьдесят пар подошв и в то же время рассказывает, каким образом байдарка была приобретена, долго ли на ней ездил, благополучно ли производил ловлю, восхваляет доброту лавтака и прочее. Если одаривает женщина, например, мешками из рыбьих шкур, то же число двадцать или сорок она сшивает между собой, растягивает их во всю ширину кажима, объясняет труды и время, употребленные ею на выморозку шкур, на шитье, на приобретение различных украшений, наконец, на тайну производства своей работы. Если раздаются провизии, то всего чаще передают их из рук в руки. В обыкновенных игрушках раздача подарков зависит от воли раздавателя, и предпочтением никто не обижается.

Обратимся снова к представлениям. Вот три человека выскочили из-под лавки; один из них с собачьим рылом, на четвереньках, с загнутой рукой вместо хвоста, как будто тянет нарту; второй в весьма правильной маске человека показывает, что толкает нарту сзади; третий – в личине с лишком 3 фут величины, изображающей уродливое человеческое лицо на лягушачьем рыле, окруженное ореолом из орлиных перьев, представляет духа.

Содержание пляски и песни следующие. Идет тунгак с своей одиночки на зимники; собака его тяглая кормленая, вдруг чего-то пугается, поджимает под себя хвост, визжит; тунгак осматривает ее, не занозила ли она ногу, не трет ли ей где алык261; напрасно: собака не трогается с места; нечаянно поднимает он голову и видит духа. «Что тебе?» – вопрошает тунгак. «Не ходи, – отвечает дух, – на твоем жилье повальная болезнь, люди умирают скоропостижно». – «Что ж, – возражает тунгак, – если мне умереть этой болезнью, то я умру, где бы я ни был, а на жиле у меня жена, дети и прах моих родственников»...