Чтение онлайн

Мы здесь представили два образца туземной пляски, но есть такие, которые невозможно передать, иначе как перекладывая следующие к ним песни из слова в слово. Для нас, по незнанию обстоятельно языка, это было бы сочинением, чего мы себе не дозволяем. Эти пляски выражают прошения, обеты, знаки благодарности, изъявляемые духам, или видения, представляющиеся тунгакам. На Кускоквиме мы видели пляску новокрещеных, которой содержание была благодарность тяте, так зовут туземцы управляющего редутом Колмакова, С.Лукина, за озарение их светом христианства, за прекращение между ними несогласий и за услуги, которые он оказывает им, продавая по сходным ценам табак, котлы и другие товары, и признаемся, что считаем мимику квихпакцев и кускоквимцев доведенной до замечательной степени совершенства. Личина вырезается также с большим искусством; красят их цимолитом, болюсом, кровавиком и фосфорокислым железом; некоторые украшаются перьями.

У туземцев Квихпака и Кускоквима мы замечаем признаки идолопоклонства в плясовых личинах, в болванах или куклах, чествуемых под видом отсутствующих особ, и, наконец, в особой игрушке, которую туземцы отправляют на своих жилах без приглашения гостей из окрестных селений. Находясь в редуте Колмакова, мы этой игрушки не видели, но для любопытных и для соображения будущих этнографов прилагаем ее описание словами толмача экспедиции.

«Поутру 27 декабря несколько стариков пришли к байдарщику [78] . Понюхав табаку, один из них начал говорить: «Мы тебя женим, Андрей». – «Ладно!», – отвечал байдарщик. «И команду твою женим». – «Пожалуй!» – «И капитана женим?», – так звали туземцы меня. «Как же это так? Он на Кускоквиме». – «Мы сделаем его болван». – «Ну, этого нельзя». Байдарщик боялся, чтоб чего со мной ни случилось. «А команду его, которая здесь, можно?» – «Хорошо», – отвечал байдарщик. И старики вышли.

Глазунов объявил команде, что туземцы нынешним вечером собираются всех их женить. Павел Колоша обрадовался, потому что все бабы боятся его, как зверя. Я побежал к Куропатке, той девке, которая жила с нами в Нулато, узнать, на ком женят меня; она засмеялась и отвечала, что это только так, не вправду, и что молодых ребят всегда женят на старухах или малолетках. Своим я никому ни слова; байдарщик тоже не сказывал, в чем дело. Ввечеру пошли в кажим, для осторожности имели под парками пистолеты. Народ был в скопе; на передней лавке стояло 5 деревянных истуканов нагишом, величиной в аршин, руки были особо подвязаны, ноги только обозначены чертой; два из них были женские; на лицах у всех надеты были маски; пред каждым горело по жирнику. Дикари по очереди плясали по-своему и потом перед каждым истуканом ставили калужки с рыбой, толкушей и другой пищей, приговаривая: «Это вам от наших запасений, помогайте и впредь больше». Жалостного ничего не было. Когда все отплясали, началось общее угощение; каждому приносила нареченная жена, и потом разошлись все спать, женщины по своим зимникам, а мужчины в кажиме.

На другой день, на заре, пришли к нам мужики с жила, звать по обычаю топить баню. Мы не захотели служить дикарям; байдарщик велел откупиться или нанять мальчиков, которые и за себя бы и за нас принесли по вязанке. Сам он отдал фунт табака; пришлось нам заплатить по папуше со своего счета. Колоша сердился пуще всех, что за горсть толкуши и одну юколу вынужден был заплатить так дорого, но до расплаты не дошло; байдарщик выплатил за всех нас, говоря, что он знал умысел дикарей, чтоб получить от нас подарки. По окончании бани, тем же утром, истуканов уложили на старое место за кажимом; завалили берестой и дровами; старики рассказывают, что и отцы их не помнят, когда они были сделаны».

Квихпакцы и кускоквимцы покойников своих кладут, пригнув ноги к животу в сколоченные из досок ящики, обертывают берестой и накрепко забивают крышкой. Гробы эти ставят на 4 столба фут 5 высоты и к лицевой стороне прибивают особый щит от 4 до 6 фут в квадрат, на котором малюют профессию оконного, как-то: байдару, если он был торговец, оленя или бобра, если был промышленник, и прочее. Перед могилами втыкают копья, весла, вешают луки, стрелы, кладут целые байдары и прочее.

В материалах о поморцах мы описали годичные поминки по умершим, отправляемые у всех племен народа канг-юлит одинаково. Главные, или окончательные, поминки празднуются с большими приготовлениями. Те, которые намерены справлять их, посылают нарочных миль за полтораста за одноименником поминаемого умершего; одевают его с ног до головы в лучшую и дорогую одежду; дарят большими партиями бобров, выдр и прочего; наконец, если невозможно такому человеку приехать, то посылают все предназначенные вещи к нему; сверх этого, по крайности за 3 месяца собирают всех окрестных жителей от мала до велика и делают им о своем намерении формальное объявление.

Здесь помещаем церемонию такого объявления, виденную нами в селении Икалигвигмют в сентябре 1843 года.

Мы приехали перед вечером и нашли до 300 душ обоего пола гостей с Кускоквима, низовья Квихпака и реки Иттеге. В сумерках 8 человек старшин тех семейств, которые вознамерились делать окончательные поминки по своим родственникам, принесли в кажим по засвеченному жирнику и поставили их кругом ямы огнища, заложив его досками; потом принесли три небольшие рогожки, разложили их на полу в трех углах кажима и стали выкликать из среды гостей 3 человек, которые решились бы идти на кладбище; выступили трое желающих; поминающие посадили их на рогожки, раздели донага, обмыли и снова одели в новое платье, подпоясали специально сохраняемыми издавна на такой случай поясами [79] , дали каждому по выструганной палке и поставили среди кажима. Тогда старший из гостей велел им идти и созывать в кажим покойников. Посыльные ушли, за ними удалились и делающие поминки. Минут через 10 первые возвратились; еще через такой же промежуток вошли все жители этого селения – принесли и слабых старух, и грудных детей; наконец, явились и справлятели поминок; они были переодеты в новую обыкновенную свою одежду; кроме того, у мужчин надеты были длинные, по локоть, лавтачные рукавицы с раструбом, густо увешанные топорковыми носами; женщины имели в руках по два орлиных пера, а на голове узкие повязки из белых соболей [80] . Каждая семья, остановясь за своим жирником, поочередно пела особо плачевным голосом сочиненные нарочно на этот случай песни, в которых назывались поименно все сродники поминаемого; плясали, не сходя с мест; многие из присутствующих плакали. Когда окончилась «Песнь мертвых», как называют это представление туземцы, последовало обыкновенное угощение, заключившее церемонию объявления первого дня.

На другое утро, после бани, собрались в кажим приготовляющиеся к поминкам, во вчерашней новой одежде, проплясали перед ямой огнища, пропели другие свои плачевные песни, потом в сопровождении одного старика с бубном и несколькими песенниками ходили тихими мерными шагами по всем памятникам; пред каждой подновленной могилой останавливались и немного плясали. Зрители, гости и остальные жители этого селения во все время процессии находились на крышах зимников и других возвышенностях и плакали; потом собрались в кажим на последнее угощение, после которого начали разъезжаться по домам.

При отправлении главных поминок следуют той же церемонии, что и в годичных. Тому, кто раздает все свое имение, палят ресницы, бреют брови и нагого на трое суток сажают за рогожу в угол кажима, не давая нисколько ни пищи, ни питья. Потом, по истечении этого поста, все собравшиеся гости приносят ему различные подарки, кто что вздумал. Туземец снова обзаводится, богатеет и на всю свою жизнь приобретает общее уважение. Со всем тем такого добротного поминщика мы знали только одного.

Все племена народа канг-юлит, проживая на месте, не ведут никакого времяисчисления; расстояния меряют ночами остановок; редко ошибаются в днях равноденствия и солнцестояния; какие у них на то приметы, узнать не мог; год разделяют на 12 неровных месяцев начиная с сентября, то есть с окончания своих рыбных запасений; называют их по различным видимым переменам в жизни природы. Так: первый осенний месяц сентябрь зовут Тунтут нулигун, «олени ходятся», или, в буквальном переводе, «олени берут жен»; октябрь – Кунгдан, «иней падает» и прочее. Числа годов не считают, и потому никто не знает своих лет, и при таком вопросе обыкновенно отвечают, что на их памяти такое-то дерево выросло, или указывают на какую-нибудь другую перемену местности. Различают некоторые созвездия; отличают планеты от неподвижных звезд, дают особые названия появляющимся кометам и метеорам; впрочем, астрономические их познания так спутаны, что мы не могли сообразить ничего положительного; может быть, причиной этому было и наше незнание туземного языка, заставлявшее крайне беречься вносить в свои заметки рассказы толмачей, не понимающих сущности того, о чем их спрашивают.

Обширное поле остается после нашей скудной жатвы тому, кто будет иметь более средств и способностей к описанию нравов и обычаев народа, с которого нам удалось приподнять завесу. Если захотим сохранить память их первобытной жизни, не мешает поторопиться: с распространением христианства, в столкновении с нашим образом жизни туземцы так скоро теряют народность, что через десяток-другой лет старики будут таить или стыдиться рассказывать прежние свои обычаи, поверья и прочее, и весь общественный быт их изменится. В настоящее время мы заметили это на Кускоквиме у новокрещеных. Это же видим у алеутов и кадьякцев.

Три с половиной недели мы питались одними налимами, по малой величине которых не могли лакомиться лучшим куском этой рыбы, печенью.

Наконец, в исходе декабря погода смягчилась, небо заволокло, пошел снег, и стрелец мой, отправясь 27-го в тундру, возвратился наутро с оленем. Того же числа из Икогмюта привезен пузырь белужьего жира. Праздники проводили сытно, следовательно, весело. Вечер 30 декабря мы провели у туземцев на вечеринке; под Новый год угощали их у себя; охотники до сальных свеч, напрасно пытаясь войти во вкус восковых, решили, что это сало негодно для пищи. В промежутках между различными туземными плясками и русским казачком я потешал публику, зажигая в снегу камфору, давая нюхать мокрый табак, нашатырный спирт и прочее. В заключение, к общему удовольствию и удивлению, выпущено было несколько ракет.

10 января стрелец убил еще трех оленей и в ту же ночь, при внезапном наступлении мороза, едва не погиб на открытой тундре.

16-го воротилась команда экспедиции, 24-го туземцы, рассматривая висевший на воздухе термометр, разбили его и тем лишили меня средств производить термометрические наблюдения. У нас было достаточно свежей провизии, но команда редута начала чувствовать недостатки: ход налимов с начала января прекратился; появления сигов следовало дожидаться полтора месяца; до них мы посылали дважды своего стрельца; в первый раз без успеха, во второй – добыли еще одного оленя. Шкуры были тогда же разобраны туземцами по 2 бобра за каждую. Подговоренный проводник, отвезя свою семью на летники, явился 6 февраля, и 9-го мы изготовили пять нарт к походу на реку Иннока [81] . Груза на каждой нарте состояло по 5 пудов.