Чтение онлайн

Однажды одной из радиостанций проводился опрос, слушателей просили рассказать об особенностях их работы, но при условии, что этой работой была бы работа в женском коллективе. Я помню, как одна из дозвонившихся на очередную просьбу ведущего рассказать о своем опыте ответила без всякого вступления: «Я двадцать лет проработала в женском коллективе… – и, немного помолчав, добавила: – Это серпентарий!» После чего она просто повесила трубку.

– Да-а, – протянула М, – я понимаю, что ты имеешь в виду, очень хорошо понимаю. У меня в институте, как ты понимаешь, большинство преподавателей женщины, и я как никто другой могу оценить все прелести этого сообщества. Сейчас очень трудно устроиться на работу педагогу, особенно в высшее учебное заведение, не имея специальных связей, но мне повезло, и волей случая я оказалась там. Не стоит, наверное, говорить, как ко мне стали относиться мои новые коллеги. Но никуда не денешься, надо на что-то жить.

– Грустно, как все это грустно.

Теперь в бригаде нас осталось лишь двое: я и Валентин. Кто-то ушел искать лучшей доли, кого-то выгнали, приходили, правда, еще люди, но никто не задерживался.

Валентин писал стихи, я слышал, как он читал их, лишь однажды, в последний день его работы, когда мы пили портвейн, затерявшись в московских двориках. Стихи были хороши, но я не смог бы сейчас вспомнить ни строчки. Сработаться нам было трудно, особенно поначалу. Валя – довольно замкнутый человек, и мы не очень хорошо ладили. Работать старались порознь и по большей части не общались. В ту затяжную зиму мы часто оставались по вечерам и выходили работать по выходным; выполнять новый вал заданий, когда от твоей бригады, состоящей в лучшие времена человек из пяти, а то и шести осталось всего двое, – было трудно. Уставали мы тоже сильнее, чем обычно. Но общий труд, как известно, сближает, и мы постепенно начали общаться и даже выражать друг другу некоторую симпатию. Возраста мы были одного, и интересы наши кое в чем совпадали, так что постепенно из нас получилась неплохая команда.

Оригинальность Валентина проявилась в самый первый день его работы, даже в день, когда он пришел устраиваться. После небольшой экскурсии и объяснения основных моментов будущей работы наш начальник спрашивает его:

– Ты не пьешь?

– Нет, – отвечает Валя.

– Не опаздываешь?

– Нет, – заявляет он так же уверенно и на следующий день приходит на работу пьяный и к двум часам дня.

Прекрасный способ с самого начала выказать свое презрение к надоевшим условностям и порядку.

Работать он, конечно, не любил и всячески отлынивал от этого занятия, как в дальнейшем стал поступать и я сам, и остальные люди, которые понимали со временем, что при таких условиях лучше всего думать прежде всего о своей выгоде.

Полсотни манекенов в человеческий рост, со стеклянными глазами, смотрящими в разные стороны, которые должны создавать видимость армии, валялись вповалку без рук и ног уже после спектакля. Головы их нам пришлось прикручивать длинными болтами к шеям, а ружья, которые они держат в руках, – приматывать клейкой лентой. Для этих солдат специально были сшиты высокие ботфорты из натуральной кожи, я до сих пор не могу понять, зачем это нужно было делать.

К нам в бригаду пришел еще один человек – Женя, бывший слесарь, и, судя по его внешнему виду, в прошлом он сильно злоупотреблял алкоголем и другими стимуляторами. В дальнейшем, пообщавшись, мы в короткий срок сдружились и были уже «не разлей вода». Из его рассказов о прошлом, которое было довольно бурным, может получиться небольшой сборник о жизни человека в постсоветской действительности.

Примерно в это время нам запретили курить на лестничных пролетах, и все вынуждены были выходить курить на улицу. В театре курит процентов 80 из всего персонала. Это была довольно странная мера со стороны администрации, по моим подсчетам рабочий день как таковой сокращался примерно часа на три. Один перекур занимал минут пятнадцать, не меньше: пока пройдешь по длинным коридорам театра, пока выкуришь пару сигарет, потому что одной уже дело не ограничивалось ни у кого, и почти всегда была возможность с кем-нибудь поболтать, – вот так время и тянулось. И если принять во внимание, что курить люди ходят один раз в час, не меньше, то за целый день набегает много времени, свободного от работы. Но нам-то это было только на руку. Вот там, в новой курилке мы и старались проводить большую часть нашего рабочего времени. Примерно в это время над нами поставили нового начальника. Поскольку предыдущий еще не ушел, то у нас появилась новая головная боль. «Новая метла чисто метет» – гласит народная мудрость, и наш случай не был исключением. Очередной начальник сразу вызвал у нас отрицательные эмоции, и, как показало время, наши опасения насчет него полностью подтвердились. Как это обычно и бывает, он с первых шагов своего правления попытался установить правила своей игры. Эти его попытки, по большей части и вынудили Валю окончательно принять решение об увольнении. Наше активное сопротивление и нежелание следовать нелепым нововведениям на какое-то время остудили его пыл, но, как выяснилось, ненадолго.

Уходя в отпуск в преддверии новой навалившейся на нас работы, я наивно полагал, что к моему возвращению основная часть ее будет закончена, но я ошибался. В первый же рабочий день я оказался брошен в самую гущу событий. Я плохо спал в поезде, и Москва встретила меня безрадостным серым небом; и долгая дорога, воспоминания о минувшем лете и осознание необходимости возвращаться к ненавистной деятельности повергали меня в уныние, еще большее от того, что стоило мне переступить порог театра, как я понял, что я никуда и не уезжал, мне просто показалось, что я уехал. Так и не придя в чувства, я уже ехал в нагруженной машине, сидя на мотках ткани в грузовом отделении, по полупустым улицам в другой театр, где, как выяснилось, мы арендовали помещения, потому как наших нам не хватало для такого объема работ. Моя бригада уже не первую неделю ездит туда изо дня в день и не по одному разу, но чаще всего на метро, поездки на котором им, конечно, никто не оплачивает.

Находясь в каком-то тумане от всего, что происходит, я в какой-то момент ловлю себя на мысли, что мы держим на весу тяжелейший моток ткани и пытаемся пронести его через узкую дверь служебного входа. Следующий кадр, который удается мне отследить, – мы вчетвером, стоя в проеме открытой амбарной двери, спускаем с наклонного пандуса этот самый моток. Вот тут у меня возникло сильное желание бросить все к чертовой матери и пойти написать заявление. Мысль эта меня немного подбодрила, как бы дав мне возможность понять, что выход есть всегда, и я продолжал поддерживать напирающий на меня сверху тридцатикилограммовый рулон. Это желание позже всегда возникало у меня, когда выпадала возможность несколько дней не появляться на работе по причине праздников или болезни, а сейчас оно возникает и просто после выхода на работу в понедельник. Настолько ненужным и абсурдным кажется все то, чем мы вынуждены заниматься, после даже самого небольшого временного промежутка.

В то лето мы перенесли огромное количество тяжестей из нашего театра в тот, помещения которого арендовали, а это место, в свою очередь, заслуживает отдельного рассказа. То, что я увидел внутри этого театра, произвело на меня очень гнетущее впечатление. По мере нашего передвижения внутри здания театра открывалась все более удручающая картина его состояния. Протащив волоком рулон ткани в подвальное помещение, мы остановились, чтобы перевести дух. Я был поражен представшим передо мной зрелищем. Темное, душное помещение со сводчатыми потолками напоминало скорее тюремные коридоры средневековой крепости, нежели мастерские театральных цехов. Однако это были именно они. Отблески от сварочного аппарата, находившегося где-то в соседней комнате, освещали на мгновение стены в той комнате, где находились мы, и на мгновение, когда вспышка показывала нам все то, что было скрыто тьмой, можно было уловить краем глаза чумные пятна ржавчины, проступившие на серой от времени штукатурке, глубокие дыры, из которых ломаными ребрами торчали скелеты арматур, потеки краски и паутину. Жутковатые тени плясали по комнате, то сгущаясь, то вновь пропадая из виду.

Приглушенные голоса, раздававшиеся глухим эхом где-то под самыми сводами, не отличались изысканностью фраз, рваные окончания которых были нам отчетливо слышны. Все вокруг было какое-то грязное и пыльное, пыльное настолько, что ни к чему не хотелось здесь прикасаться, не надев перчаток.

Найдя некое подобие тележки – железные стропила, наспех приваренные друг к другу в форме неровного прямоугольника с приделанными к ним колесами, – мы с трудом положили на нее моток ткани. У этой своеобразной конструкции не было дна, лишь в середине прямоугольной рамы были крест-накрест приварены две ржавые трубы. При движении по неровному полу, в выбоины которого проваливались колеса, моток ткани все время сваливался, приходилось держать его и следить за тем, чтобы не повредило ноги острыми углами или металлическими колесами нашего передвижного средства. Двигалась эта адская конструкция с невыносимым шумом и скрипом, бетонные стены, пол и узкие коридоры во много раз усиливали этот скрежет, а полутьма заставляла двигаться очень медленно. Передвигаясь таким образом, мы, наконец, добрались до нужного нам места. Остановившись у больших железных дверей грузового лифта и сбросив ткань на пол, я отвез телегу назад, пока остальные дожидались того, кто должен был открыть для нас лифт. Этот человек явился минут через 30, когда мы уже отчаялись выбраться из этих катакомб. Он открыл двери лифта, и мы вынуждены были прикрыть уши ладонями, такой стоял от этого грохот. Войдя внутрь, он с тем же шумом закрыл дверь и нажал кнопку нужного нам этажа. Внутри лифт представлял собой большую железную коробку с облупившейся по стенкам краской и потеками, освещаемую тусклой лампочкой. Двигался он медленно, и потому что внутренней двери у него не было, при движении мы могли видеть, как мимо нас неспешно ползла вниз одна из стен шахты. Все происходившее напоминало дешевый фильм ужасов: и тусклый свет, и скрипящий, медленно ползущий вверх лифт, и стена, хранившая на своем теле не одно десятилетие разложения и тлена. Ржавые штыри, темные пятна, надписи, свидетельствующие о невысоком уровне интеллекта тех людей, которые их оставили, – все это сопровождало нас при подъеме. И плюс ко всему невыносимый запах пыли, который царил здесь повсюду. Наш поддатый Харон, странно улыбаясь, поехал обратно вниз, а мы с радостью, что остались живы, перетащили на себе наш моток через помещение, в котором, как можно было судить по тому, что в нем находилось, был склад ненужных декораций, к следующему лифту, который, в свою очередь, отказывался работать. Пока один из нас ходил вниз выяснить у кого-нибудь из местных, что нам делать, я осмотрелся в зале, через который мы только что шли. Это было большое помещение с высоким потолком и деревянным, гулко отражающим шаги полом, который уже во многих местах проваливался, и вздыбившиеся прогнившие доски торчали вверх, как противопехотные колья. Осторожно обходя эти ловушки, я осматривался. Мне было искренне непонятно, как можно было работать в подобных условиях, и почему никто не может заняться тем, чтобы все это вычистить. Это было похоже на давно покинутое здание в оставленном людьми городе. Посередине лежали внутренности рояля с варварски вырванными струнами, остатки которых беспомощно колыхались от легкого сквозняка. Я провел пальцами по нескольким еще натянутым струнам, и комната наполнилась густыми басовыми звуками, которые еще некоторое время колыхались в мертвенном воздухе. Это был и в самом деле реквием по всему живому, что здесь когда-то было. Большую часть помещения занимали погребенные под толстым слоем пыли декорации, видимо, уже никому не нужные, но чего-то ждущие в своих темных углах. Маленькие пенопластовые домики с красной черепицей, обломанной по краям импровизированных крыш, соседствовали здесь со средневековыми замками грязно-серого цвета; башни с потерянными шпилями стояли плотной неразмыкаемой стеной метра полтора в высоту. Всюду валялись раздавленные пивные банки, окурки, обрывки бумаги, грязные тряпки. Неприятно становилось от одной мысли прикоснуться к чему-либо из находящегося здесь хлама. Такое запустение можно увидеть на фотографиях городов, давно покинутых людьми. Жизнь здесь словно остановилась.

Спустя вечность явился еще один местный работник, примерно такого же вида, что и предыдущий, и попробовал оживить второй лифт. В этом лифте света не было вообще. Кое-как мы затащили наш груз внутрь и встали по периметру. Захлопнув двери снаружи, мастер этот начал ходить по этажам и пытаться вызвать лифт, но из этой затеи ничего не вышло. Затем он долго возился с кнопками уже в кабине лифта, под ярким светом фонариков наших мобильных телефонов. Это тоже не привело к желаемому результату, после чего он ушел и, вернувшись спустя довольно продолжительное время, сообщил, что лифт никуда не поедет.