Путеводитель по театру и его задворкам
Шрифт:
– Знаешь, – произнес я, – я сейчас вспомнил кое о чем и подумал: почему никто не догадается дать людям возможность работать более или менее свободно?
М. устало нахмурила лоб.
– Что ты имеешь в виду?
– Сейчас объясню. Иногда, когда наши начальники по какой-то причине отсутствуют, ничего не меняется, все идет своим чередом, но в более свободном режиме. Все знают, какую работу нужно выполнить, и делают ее также, но без лишнего напряжения. Я это заметил и на своих прошлых местах работы: когда ты один, ты берешь всю ответственность на себя и знаешь, что все зависит только от тебя, это дисциплинирует и в то же время придает тебе некую значимость, появляется желание работать не потому, что на тебя смотрит «большой брат», а потому что это твоя работа, и, кроме тебя, ее никто не сделает. Здесь также, все это знают, и сплоченность коллектива чувствуется больше в отсутствие начальников, нежели когда они неустанно следят за всем процессом работы, пытаются контролировать, тем самым внося волнение и напряженность в рабочий процесс.
М. слушала внимательно, но непонятно было, как она относится к сказанному. Учитывая особенности ее работы, я подумал, что ни о какой свободе там не идет речи, так что решил не уточнять, а просто продолжил.
Записки из дневника:
13 октября 20.. г.
Счастливое прошлое.
Старожилы часто вспоминают работу в старом здании театра, когда не было такого жесткого контроля над работниками, и некоторые художники, как это часто принято у нас в стране, не имевшие своего угла, могли месяцами жить в цехах, устраивая себе ночлежки в комнатах, отведенных для хранения красок и других материалов.
Много я слышал комических и драматических историй о том, как в цеху запросто кормили кошек, приходивших с улицы, уже хорошо знавших это место и любивших его, как временный приют от недружелюбной улицы; как люди готовили еду на всех работников – выбирали дежурного на несколько дней, и он должен был, учитывая пожелания коллег, готовить; как в одной из комнат долгое время жила семья двух художников; как в летнее время, в отсутствие работы, люди загорали на крыше здания, стирали белье и затем сушили его во дворе, как пили чай в небольшом саду, прилегавшем к зданию старого цеха.
Слушая эти воспоминания, мне всегда представляется хорошая, дружная семья, как в старых фильмах, или же большая коммунальная квартира, в лучших традициях советского прошлого, где каждый человек был частью коллектива и участвовал в его жизни на равных правах со всеми. Вспоминаются ерофеевские «пресловутые индивидуальные графики», когда речь заходила о том, кому сегодня варить борщ в большой кастрюле или делать салат на семерых человек, довлатовские рабочие кочегарок, когда рассказывали о филологах и инженерах, волею судьбы попавших сюда и вынужденных отмывать ведра от краски, монологи Жванецкого о жителях Одессы. Вспоминаются и рассказы моей бабушки о том, как все соседи только что отстроенного и сданного в эксплуатацию нового «сталинского» дома высыпали на улицу в солнечный летний день, как играли в домино мужики под молодой липой, раскинувшей свои ветви над закрытым двориком, пока жены их развешивали белье на веревках, готовили обед, а из открытых окон квартир, выходивших во двор валил густой белый пар, звучал вальс «Утомленное солнце», раздавались крики и смех, как играли маленькие дети в песочнице у сараев с дровами, цвела яблоня, и сытые коты спали в тени. Я вырос в этом дворе и всегда ярко представлял себе этот быт, который мне не суждено было застать, и теперь, когда я приезжаю в свой город, захожу в свой двор, вижу спиленную липу, покосившиеся сараи и машины новых жильцов, мне всегда сковывает сердце от осознания того, что все это уже никогда не повторится.
Эти воспоминания всегда создают теплую атмосферу, и все работники, словно объединившись на минутку, забыв распри и оставив неотложные дела, начинают наперебой припоминать моменты прошлой жизни, хвалить то чудесное время и жалеть о том, что сейчас все уже далеко не так. Конечно, новое, чистое и светлое здание, наверное, лучше прежнего, и новые порядки, наверное, более правильные с точки зрения законодательства, но все эти благие намерения отняли у людей свободу и право жить и работать так, как они хотят, и так, как им было удобно, исчезло удовольствие, приносимое работой, и радость от ее выполнения, исчезло все то светлое и доброе, что обычно появляется в коллективе людей, когда они сами могут управлять собой внутри своего сообщества и мирно уживаться в нем. Теперь все чисто, все блестит и сверкает, нет больше кошек, никто не может остаться в театре ночевать, никто не готовит еду, и в строго отведенное для обеда время все идут в столовую, но от всего этого несет неотвратимостью, холодом ярко освещенных искусственным светом люминесцентных ламп коридоров морга.
– Ты рассуждаешь как максималист, – подводит итог под моим рассказом М„– невозможно, чтобы так было постоянно, и уж тем более, чтобы подобный метод был внедрен на уровне закона. Начальники нужны в любом случае.
– Я и не говорю о том, чтобы их не было, но, во всяком случае, следует дать рабочим больше автономии, а не считать нас всех рабами, и как только мы оказываемся обременены трудовым договором – закабалять нас. Конечно, нужно признать, что головой теперь стараются думать все меньше людей, и это позволяет создавать эти идиотские правила поведения. Много наблюдая за нашей жизнью в разных социальных областях, я все больше убеждаюсь, что население наше упорно не желает думать.
– Тут я не могу с тобой не согласиться, – со вздохом произнесла М. – Это особенность времени, и никуда мы от этого не денемся. Нужно хотя бы попытаться сохранить себя на фоне этой деградации, и не надеяться ни на какие чудеса.
Я вспомнил разговоры, которые ведутся у нас на работе, и меня охватила такая жуткая тоска, что даже стало не по себе. А ведь огромный пласт населения так и живет всю жизнь, не зная ничего и даже не желая знать. Я взял прослойку образованных людей, живущих в центральной части страны и работающих в центре столицы, и они, эти самые люди, ничего не хотят обсуждать, кроме своих собственных семейных проблем и насущных дел. Им нет никакого интереса до литературы, кинематографа, настоящего театра или музыки. Я отдаю себе отчет в том, что невозможно, чтобы все читали Пруста, Сартра и Камю и потом обсуждали прочитанное, подметая улицы или продавая огурцы на рынке, но мне бы хотелось, чтобы то, что мы называем культурой, и все, что вмещает в себя это обширное понятие, хоть иногда отражалось гулким этом в темных коридорах сознания моего народа.
Записки из дневника:
6 сентября 20.. г.
Сталь и плоть.
Шум и крики, как и всегда в этом помещении. Я притаился в стороне за большим ящиком, который только что красил в синий цвет. Мне интересно наблюдать за тем, как работают другие люди, тем более что здесь, если уж работа есть, то она в прямом смысле слова – кипит. Стоит оглушающий грохот: это падают на бетонный пол железные трубы, это стучит молоток по заевшим петлям, это режут большие листы железа. Невозможно привыкнуть к этим резким, насквозь прокалывающим твою голову звукам, от них бегут мурашки по коже, и хочется поскорее уйти подальше от этого холодного железного кошмара. Несмотря на это, я не видел здесь ни одного человека, который бы работал в наушниках, они здесь есть, висят по стенам.
Есть что-то обреченное в этом свойстве людей привыкать ко всему, как бы с ними ни играли жизненные обстоятельства. Наша история очень хорошо показала, что человеческая жизнь и уж тем более здоровье какого-то там человека или группы людей ничего не стоят. У нас в стране счет шел всегда на тысячи.
Люди в спецовках снуют по площадке, занятые непонятным мне делом. Искры летят в разные стороны, на серебряном теле железа эти всполохи отражаются яркими вспышками неземного огня. Слепит глаза. Я отворачиваюсь и вижу, как в другом углу два человека, забравшись на верстак, который представляет собой большой квадратный скелет, наспех сваренный из ржавых железных свай, пытаются проверить точность чертежей. Они что-то кричат друг другу, но слова и даже обрывки их не долетают до моего слуха, все перекрывает общий гул, в который часто врываются еще более громкие невыносимые звуки. На этом тяжелом фоне разворачивается настоящая схватка плоти и металла. Кран, висящий высоко под потолком, тоже работает и тоже громко гудит и бряцает своими деталями, особенно громким бывает звук, когда он врезается в одну из стен здания.
Несколько человек, привязав кое-как один из верстаков, поднимают его в воздух. Его тощий скелет, точно остов доисторического животного, парит над задранными вверх головами людей, тяжелый его полет сопровождается криками и обильным матом. Несколько минут проведя в подвешенном состоянии – не могли решить, куда его лучше поставить, чтобы освободить пространство для новой работы, – он с треском приземляется на груду сваленных железных стропил и замирает в странной позе автомобиля, слетевшего в кювет. Справившись с этим делом, рабочие продолжают свою беготню и перетаскивают к центру все новые металлические конструкции, которые начинают превращать в то, что в дальнейшем должно будет стать декорацией.
Мне нравится приходить сюда, когда рабочие уходят на обед. Здесь царит такая странная тишина, что кажется – она сама издает некий гул. Словно все эти стены и грязный, залитый краской и маслом пол впитали в себя так много болезненных, нечеловеческих звуков, что уже не могут существовать в полной тишине, но по инерции продолжают повторять то, что десятилетиями происходит здесь, только уже тише и слабее.
Разумеется, было бы совершенно несправедливо характеризовать настолько отрицательно абсолютно всех, у нас есть замечательные, умные, талантливые, а самое главное – живые в полном смысле этого слова люди. За них я и держусь, возле них стараюсь находиться как можно больше, с ними стараюсь говорить, чтобы напитаться энергией или молчать, чтобы просто почувствовать близость живой души. Что мне особенно приятно, все они, как один, тоже ненавидят работу, условия, в которые мы на ней поставлены, безобразно маленькую зарплату и в целом весь этот балаган, в котором мы волею жизни оказались. Но как же их мало здесь, и как редко попадаются они среди вновь приходящих. Но без них здесь было бы уже совсем как на кладбище, и нашим начальникам это как раз бы понравилось. Все они на удивление не переносят думающих людей и стараются по возможности от них избавляться, а тем, кого выгнать оказывается трудно, они стараются всячески досаждать и постоянно указывать на их недостаточное рвение к работе.
Записки из дневника:
9 февраля 20.. г.
«Баллоны заказывали?!».
Я сижу в машине, старой разбитой «пятерке», внутри которой все дребезжит, из всех щелей тянет ледяным воздухом, печка не работает. Раннее морозное утро бесконечной московской зимы. Я приехал на работу раньше, чтобы привезти со складов баллоны с газом. С трудом продвигаясь по заснеженной, просыпающейся столице, наша старушка неуверенно плывет в плотном потоке машин. Я засунул руки глубже в карманы и закутался носом в шарф, мне жутко холодно, я не выспался и проклинаю все. Кости ломит так, словно я проснулся после крепкой пьянки. Утренние сумерки пока скрывают от нас острые углы реальности, и мы едем в низко нависшем над трассой молочном тумане, в котором яркие пятна фонарей, которые, как солдаты, выстроились в стройные шеренги и держат на вытянутой руке светильники, неспособные, впрочем, рассеять эту густую февральскую дымку. Я засыпаю, убаюканный ровным покачиванием машины, и, вновь открыв глаза, не могу понять, где мы находимся, и сколько времени я был в отключке. Но спрашивать водителя мне лень, лень и шевелиться, и я тупо смотрю заспанными глазами на уже пустые улицы явно спальных районов. Здесь царит тишина, и почти нет движения, изредка только мелькает согбенная фигурка старушки с собакой или ребенка, уныло идущего в школу. Водитель молчит, вцепился мертвой хваткой в руль и смотрит строго вперед, почти не моргая. Меня это вполне устраивает, разговаривать у меня нет ни сил, ни желания, да и о чем мы бы могли с ним говорить?
Наконец, он поворачивает на узкую, более других заснеженную улицу и едет уже медленнее и осторожнее. По обе стороны от нас мучительно долго тянутся красного цвета гаражи. Здесь еще темнее и печальнее, фонари теперь стоят на большем друг от друга расстоянии, и машина, попав в разлитую лужу света под одним из них, вновь ныряет в темноту. Меня тянет в сон, но водитель, словно почувствовав это, тихо говорит: «Почти приехали уже. Что, заснул?» – «Да, немного», – с неохотой прерываю я свое долгое молчание.
Машина выехала из коридора, образованного гаражами, на площадь, закрытую с трех сторон забором. Здесь стоят уже не металлические, но каменные гаражи, которые больше прежних и выше их раза в два. Они похожи на трансформаторные подстанции, на крышах которых я любил играть в детстве. Мы остановились, и водитель вышел, сказав мне: «Подожди в машине, я сейчас», – и пропал в белой дымке только что начавшего падать снега. Дверь машины неприятно хлопнула в долго сохранявшейся тишине, и снова весь мир погрузился в молчание. Я смотрел, как медленно кружат снежинки в темном пространстве за окном, на голые искривленные тела деревьев, росших по углам тупика, и был рад, что смог украсть этот момент спокойствия и тишины у давно переставшей баловать меня такими минутами действительности.
Позади машины я услышал голоса, которые постепенно приближались. Открылся багажник, и хрупкое перемирие безмолвия с миром звуков было нарушено. Я вышел из машины, меня обдало холодным воздухом, и снег начал сыпать в глаза. Я поежился и пошел в сторону гаража, у которого мы остановились. Мой водитель говорил с какими-то людьми, неведомо откуда здесь взявшимися. Один из них открыл дверь гаража, но не смог справиться один, и его напарник присоединился к нему, они оба начали очищать ногами площадку перед дверью от снега, а потом, вдвоем навалившись на амбарную по размерам дверь, все-таки одолели ее, и оба пропали в черной дыре, образовавшейся за ней. Водитель курил, я стоял и думал: какого черта я здесь делаю? Через пару минут в глубине гаража послышались шаги, короткие реплики людей и еще какой-то металлический звук, но не постоянный, а с перерывами, словно кто-то шел в железных башмаках. Наконец, они оба появились в дверном проеме, и мы увидели, что они перекатывают большой, почти в человеческий рост баллон. Они делали это очень аккуратно, даже с некоторой долей нежности, точно вели слегка пошатывающуюся женщину и старались ее удержать на ногах, словно ее падение грозило бы им серьезными неприятностями. Позже я узнал, почему это делается: стоит такому баллону упасть и повредить обо что-нибудь кран, который находится на самом верху его, то неминуем взрыв, причем такой силы, что вряд ли те, кто находится рядом с этим баллоном, смогут остаться в живых.
Они передали баллон нам, и мы, приведя его в горизонтальное положение, принесли к машине и положили в багажник. Задние сиденья были сняты, и он легко поместился в салоне во всю свою длину. Затем последовало еще два таких же баллона. Мы попрощались с людьми, помогавшими нам, и они, кивнув в ответ, снова исчезли так же незаметно, как и появились. Нам предстояла обратная дорога.
В машине меня снова укачало, и я уснул и проснулся только тогда, когда мы подъезжали к театру. От короткого и тяжелого сна у меня разболелась голова, и свет, утренний свет казался мне самым отвратительным явлением на свете. Он сразу же обнажил всю прелесть происходящего – подтаявшую коричневую жижу, лоснящуюся по тротуарам, серые и одинаковые лица людей, ужасающие коробки зданий, которые нависали над нами гигантскими могильными плитами. Мне хотелось закрыть глаза и, открыв их, оказаться где-нибудь очень далеко от этого враждебного утреннего света, этого чудовищно чужого всем и всему города, этих людей, которые не знают, зачем они следуют своими слепыми маршрутами в этой ледяной грязи.
Яркий искусственный свет полоснул меня по глазам – мы заехали в гараж. Не без труда выгрузив баллоны и вызвав по телефону людей, которым эти баллоны предназначались, я попрощался с водителем и направился в свой цех. Уходя, я видел, что наши люди уже не так церемонятся с баллонами, но катят их более уверенно и, если снова провести аллегорию с женщиной, более развязно, словно зная, что с этой особой можно особо не церемониться.
Заходя в лифт, я подумал: «А что, если рванет?..» – но, не найдя что ответить себе, нажал кнопку нужного мне этажа и, прислонившись к стенке лифта, закрыл глаза.
– Я вот сейчас о чем подумал, – резко выпалил я, – Интересно, почему так трудно собрать коллектив из людей, которые будут больше подходить друг к другу по складу характера, образу мысли, точке зрения на окружающий мир. Ведь скольких можно было бы избежать проблем, криков, ссор, непонимания, интриг, наконец. Наблюдая все это на примере своих коллег, я замечаю, что те или иные из них прекрасно бы смогли работать вместе, в то время как они работают в паре с совершенно несовместимыми с ними людьми. Производительность труда, думаю, была бы намного выше, и настроение на местах более здоровым. Здесь необходим индивидуальный подход, решение вопроса с каждым конкретным человеком, но нас чаще всего не рассматривают как отдельных субъектов, мы – просто масса рабочего народа, и чаще всего те, кто смеет иметь свое мнение, – изгои, от которых лучше всего поскорее избавиться. Эта практика, кстати, начала активно использоваться в последнее время. Несколько человек, по окончании трудового договора неожиданно для себя узнали, что его не собираются им продлевать, хотя никаких особых причин в этом нет. Они же объясняют это тем, что если работник не идет навстречу нуждам театра, то он человек лишний и вредный. Подобные формулировки ничего не способны вызвать у меня, кроме грустной улыбки. Что значит идти навстречу нуждам театра? Это выходить в выходные дни, за что нам выплачивают двойную ставку, что на поверку оказывается просто надувательством, потому как я и вся моя бригада устроены на полставки, и все расчеты по повышенной оплате делаются исходя из этой смехотворной суммы, и в пенсионный фонд они, кстати, платят налог именно с нее, то есть, он настолько мал, что об этом даже не стоит говорить. Также они хотят, чтобы все рвались в бой и хватались за любую работу, оставались допоздна и так далее, как они сами и делают, но, видимо, они не всегда помнят о том, сколько мы получаем. Если бы я получал столько же, сколько они, быть может, и я также «задрав штаны, бежал за комсомолом».
Конечно, все это утопические мысли, но как хотелось бы работать, находясь в кругу людей, отличающихся от всего этого сонма невежд.
– Ты слишком категоричен и требователен к людям, – заметила М., – Хочешь слишком многого, но сам для этого ничего не желаешь делать, просто жалуешься на то, что люди – дерьмо и сволочи, и как трудно с ними ужиться.
– Да, примерно так и есть, но у меня хотя бы есть вот эта самая позиция и мое отношение, – без всякого раздражения ответил я. – Они сами виноваты в том, что стали такими, и, может быть, если им чаще напоминать об этом, то что-то начнет проясняться в их затуманенных головах. Ты не думаешь так?
– Нет, я думаю, в этом тоже нет смысла, это обычно делают те, кто пытается отстраниться от всего и наблюдать со стороны, осуждая все и всех или же в лучшем случае выказывая полное равнодушие. Я еще не настолько выдохлась, чтобы занимать подобную позицию.
Я улыбнулся, все это было мне хорошо знакомо, и я ничего не отвечал, чтобы лишний раз не раздражать ее.
– В споре ведь не рождается никакой истины да?! – больше утвердительно сказал, нежели спросил я у нее, – Каждый все равно остается при своем мнении или даже еще более в нем утверждается.
– Смотря с кем и о чем спорить, – неохотно ответила М.
Я не был с ней согласен, но что-либо отвечать у меня не было уже никакого желания и тем более сил.
Белесый свет уже заполнял пространство зала, музыка играла тихо, едва слышно, бармен продолжал нести свою вечную вахту, облокотившись о стойку, он смотрел мутными, сонными глазами в рассветный сумрак за окном. Мне было как-то одиноко и неприятно, что я всю ночь выкладывал начистоту свои переживания и мысли, рассказал долгую историю, которая не прошла для меня бесследно, и все это было впустую, этот человек был глух к моим словам, и ни к чему было вообще идти по этой долгой дороге мыслей, слов и воспоминаний в прошлое, которое, к великой моей радости, никогда не сможет повториться.