Чтение онлайн

Значит, на моем бюро находится Гаутама, Великий Будда, исповедующий милосердие. Какое милосердие он может проявить ко мне, живущему в разладе с его главными четырьмя заповедями: в похоти, обмане, подверженному всем порокам, свойственным слабому человеку, и более того, не желающим с ними расставаться. Если это скульптурное изображение Гаутамы действительно обладает ужасающей силой воздействия благодаря алмазу, то оно не пощадит и меня, как не щадил себя сам Будда на пути к истине. Хотя и подчеркивается, что Будда не мстителен, но ведь у нас разные точки зрения на земную жизнь, возможно, он посчитает мой переход в небытие за благо для меня же самого, переходом в Нирвану…

Справка из энциклопедии внесла еще большую сумятицу в мои и без того расстроенные мысли. Мне стало казаться, что я болен и болезнь приняла странную форму, благодаря восприятию мистической силы этого светящегося алмаза. Если бы не это совпадение, мной бы попросту овладела хандра, такое уже бывало, которая прошла бы через несколько дней. А тут депрессия на фоне мистики и сокровища. Поневоле свихнешься и станешь рыться в энциклопедиях, в надежде отыскать успокаивающую тебя информацию. Бред, мистика, расстроенное воображение и ничего за этим реального стоять не может. История Будды, рассказанная в энциклопедии, красивая сказка, вызывающая сомнения у серьезных ученых.

Это, кстати, тоже подчеркнуто у Брокгауза и Ефрона. Мне все стало безразлично и я не боялся больше Будды. Захотелось поговорить с людьми, близкими мне, с женой Валентиной, и с той самой Светланой Петровной, с которой мы планировали провести вместе отпуск, с Анатолием Полуниным, единственным другом, который не задумываясь придет мне на помощь. Но если я ему расскажу о своих теперешних ощущениях, он сразу вызовет неотложку из дурдома. Я не часто встречался с ним, забывая порой о его существовании, но когда мне временами бывало плохо, я всегда находил Полунина, исцелял себя его спокойствием, сдержанностью и очевидной любовью ко мне. В другом состоянии я забывал о нем и всегда чувствовал себя виноватым от своего эгоизма и снисходительности по отношению к нему. Светлане Петровне тоже ни о чем не расскажешь, это ей будет попросту неинтересно, она до сих пор не может отойти от удара, нанесенного ей начальником отдела, который злорадно, догадываясь о нашей связи, перенес ей отпуск на сентябрь. Оставалась жена Валентина. Я подумал о ней и сразу ощутил тоску: если бы она была сейчас рядом, я бы чувствовал себя увереннее. «Я мерзавец, — тихо проклинал я себя, — нет на свете лучшей женщины для меня, нежели она, какого черта я связался с этой вертлявой бабенкой Светланой Петровной? Только лишь для острых ощущений, зная, что никогда не расстанусь с женой. Тайные встречи, судорожная любовь, торопливое одеванье, уход по лестнице с оглядкой на каждую дверь. Для чего и во имя чего? Сейчас я думаю об этом с противностью, но пройдет мое теперешнее состояние и я не в силах буду отказаться от следующей мимолетной связи. Что это за состояние, которое довлеет над тобой в те минуты, животное желание или душевное беспокойство? Или все это можно назвать более просто и точно: половой распущенностью? Все, дайте только мне разделаться с этой историей, пошлю всех к черту и слетаю к жене в Москву, побуду недели две, как раз до окончания отпуска. Я не раз обещал прилететь к ней, но так и не удосужился за три месяца».

Я набрал телефон Валентины. На пятом сигнале она сняла трубку.

— Это я, — сказал я каким-то потухшим голосом.

— Виктор? Что случилось?

— Ничего, так. Какое-то дурацкое состояние. Скучно, наверное.

— Ты скучаешь? Тебе всегда не хватало суток, чтобы сделать все свои дела. А ну, рассказывай правду, одну только правду и больше ничего. Иначе суд присяжных приговорит тебя ночью к высшей мере наказания!

Она шутила, стараясь приободрить меня.

— Я сказал правду: я очень и очень скучаю без тебя. И это сегодня истинная правда.

— Сегодня? — засмеялась Валентина. — А раньше, когда ты мне говорил то же самое?

— Раньше тоже скучал, но не так.

Наконец до Валентины дошло, что со мной что-то неладно.

— Послушай, — сказала она серьезно, — я подгоню все свои хвосты и приеду к тебе на несколько дней.

— Не надо, я сам дня через три прилечу.

— Мне даже трудно в это поверить, — вздохнула она, — ты не представляешь, как мне одиноко без тебя. Ты вправду прилетишь?

— Истинная правда. Валентина счастливо рассмеялась.

— Хорошо. Через три дня, это когда же?

— В пятницу. Я завтра закажу по брони билет.

— Чудесно. Смотри, я буду ждать!

Я не хотел звонить Толе Полунину, но не удержался. Вероятно, после разговора с Валентиной почувствовал себя увереннее, и уже не возникало желания исповедаться перед ним и говорить о своем дурацком предчувствии. Захотелось напомнить о себе, тем более, что с каждой минутой страх покидал меня, и, в сущности, даже казалось странным, что я еще час назад чуть не предрекал себе близкий конец. Толя не удивился, услышав мой голос.

— Что, — спросил он с дружелюбной насмешкой, — опять хандра и ты вспомнил, что есть на свете Анатолий Александрович Полунин, которому можно поплакаться в жилетку, да?

— А ты, — ответил я почти весело, — столько же понимаешь в человеческом настроении, как я в высшей математике. И поэтому ставлю тебя в известность, что я здоров, настроение у меня отличное и свои качества целителя человеческих душ оставь для других. И вообще, я запретил бы тебе читать студентам курс физики. Они и так ни черта в ней не смыслят, а после твоих лекций вообще перестанут что-либо понимать.

— Ладно, — ответил Анатолий миролюбиво, — теперь вижу, что ты в прекрасном настроении. Что, небось приобрел картину Ван Гогена ила Поль Гога? — он сознательно перепутал имена художников, думая завести меня. Я подыграл ему:

— Нет, удалось купить этюд известной картины Ильи Ефимовича Репина «Иван Грозный убивает своего непутевого сына Толю Полунина!» Ну, как я тебя? Где тебе тягаться с известным литературным критиком Веретенниковым?

— Известным…, известным… — Анатолий запнулся, и не сумев ничего придумать, сдался.

— Ладно, твоя взяла, я не силен по части словесного блуда. Я человек ученый и люблю говорить на конкретные темы. Как жизнь, Виктор?

— Неплохо.

— Валентина не приезжает?

— Я сам к ней собираюсь днями.

— Что ж, передай от меня привет и посоветуй: пусть скорее возвращается, а то ты совсем отбился от рук.

— У тебя есть на меня компромат?

— Компромата нет, — рассмеялся Анатолий, — но я нюхом чувствую, что тебя пора прибирать к рукам.

Мы еще поговорили обо всем и ни о чем конкретно, я уже хотел попрощаться с Анатолием, когла вдруг, неожиданно для себя, сказал:

— Анатолий, послушай, я хотел тебя попросить…

— О чем?

— Если со мной вдруг приключится какая-нибудь история…

— Какая еще история? — встревожился мигом Полунин.

— Да ничего особенного, это я так. Словом, если что-то все же произойдет, значит у Гаутамы засветился во лбу глаз…

— Что?! — заорал Анатолий. — Какой еще глаз? У какого Гаутамы? Ты меня разыгрываешь, да?

— Приблизительно. — рассмеялся я в ответ, потому что пожалел о сказанном, уж больно нелепо все это выглядело дтя нормального человека.

— Фу, черт малохольный, — с облегчением вздохнул Полунин, — а я уж стал думать бог не весть что. Ну пока! Звони, и не только по праздникам.

Я повесил трубку, взглянул на Будду и мне сразу стало не по себе, он глядел на меня в упор, не сводя своего пристального пронзающего ока во лбу. Кажется, еще мгновение — и он полыхнет своим чудовищным, светом, необратимо опаляя мое сознание. Я быстрей включил свет, разгоняя проникающий в окна сумрак. При свете Будда будто потух, стал менее выразителен. Меня охватил панический страх: я уже не сомневался, что этой ночью глаз Будды засветится своим сатанинским пламенем. У прежних владельцев Будды был какой-то запас времени, потому что они не знали его чудовищного свойства, он их заставал врасплох, я же, оттого что знаю, не только не защищу себя, наоборот, я вызову это свечение немедленно, потому что Будда не позволит мне носить в себе его тайну. Ладно, я принимаю вызов!