Чтение онлайн

На день рождения было приглашено и одно официальное лицо, занимавшее видную должность и ведавшее вопросами по работе с молодежью. Лицо это было интересно не столько само по себе, сколько прямыми родственными связями с фигурой гораздо более значительной, призванной по своему высокому положению бороться с преступным миром. Во всяком случае, Олег Михайлович Карнаков, приглашенный к Неживлеву, рассказывал об этой стороне деятельности своего отца с оттенком юмора, который должен был означать лишь одно, что пока отец его на месте и в полном благополучии, то все присутствующие могут спать спокойно и быть уверенными за свою судьбу. Кстати говоря, Олег Михайлович оказал в этом отношении немалую услугу Николаю Петровичу Игину, когда у того появились прямые подозрения, что ему „упали на хвост“, по его собственному выражению. Олег Михайлович быстрехонько навел справочку у личного референта своего отца полковника Туманова, и установил, что собачье чутье не подвело Игина, что на того заведено, на основании показаний двух арестованных лиц, уголовное дело и материал имеется неопровержимый и солидный. Олег Михайлович показал папочку с материалами лично Игину, а потом разъяснил, что упомянутому гражданину Игину Николаю Петровичу, тысяча девятьсот тридцать второго года рождения, русскому, беспартийному, ранее не судимому, в соответствии с тремя статьями уголовного кодекса положено отсидеть в колонии усиленного режима от восьми до пятнадцати лет, и что с учетом размаха деятельности Николая Петровича, срок будет ближе к пятнадцати, нежели к восьми. Игин внимательно ознакомился с материалами и даже нашел в себе достаточно душевных сил, чтобы улыбнуться и похвалить органы внутренних дел за оперативность, заметив, что там, к сожалению, сидят не дураки, документы серьезные и от них отвертеться трудно, а скорее всего невозможно. И что он согласен выкупить их за нужную сумму и торговаться не станет. В свою очередь, Олег Михаилович деликатно сказал, что уголовными делами не торгует к помогает Николаю Петровичу только из дружеского расположения. Все остальное на усмотрение Игина. Тот по достоинству оценил мудрость молодого, но дальновидного Карнакова и попросил разрешения отлучиться лишь на один час, не более. Олег Михайлович многозначительно посмотрел на японские, в золотом корпусе часы, и согласился подождать, опять только из дружеского расположения к уважаемому Николаю Петровичу. Игин действительно явился через час, опоздав на одну или две минуты, объяснив, что пришлось ехать за город, и что „в сберкассе не держит“. Затем положил на стол сверток, завернутый в очень грязную и старую газету. Что характерно, у газеты еще в свое время оборвали уголок с номером квартиры Игина. Маленькая была бы, а все же улика. Олег Михайлович, надо отдать должное, не стал при Игине суетиться и разворачивать газету, чтобы удостовериться в его „порядочности“, а просто протянул ему папку с серыми тесемками, которую тот выхватил с очевидном нетерпением и засунул в портфель, поинтересовавшись для успокоения, не осталось ли каких-нибудь копий этих, прямо скажем, ужасных документов. На что Олег Михайлович усмехнулся и с достоинством ответил, что „копий не держим с“. По уходу Игина Олег Михайлович немедленно вскрыл пакет и с удовлетворением пересчитал купюры: оказалось, что Игин оценил себя достойно и вправду не пожадничал, оплатив каждый год своей свободы, исходя из неотвратимых пятнадцати, в две тысячи рублей. Таким образом, Карнаков и Игин остались довольны друг другом, как и Туманов, который ни на какие деньги не рассчитывал, а на одно лишь доброе отношение своего шефа при посредстве замолвленного за него Олегом Михайловичем словечка. Один только следователь, который начал вести это интересное и перспективное дело, был немало удивлен переводом из столицы в Казань, правда с повышением в должности.

Естественно понимать что генерал Карнаков Михаил Игнатьевич был в курсе всего происходящего, но это было не совсем так: он не предполагал что под его неусыпным оком на страже правопорядка происходят подобные неприглядные события, притом, не в первый раз, потому что услугами того же полковника, при посредстве Олега Михайловича, пользовался и Краснов, да и дело Неживлева в Ленинграде было прикрыто, надо полагать, также. Другой вопрос, что таким же „порядком“ полковником Тумановым закрывались и другие уголовные дела по просьбе иных, не менее „достойных“ лиц, нежели Игин и Краснов. Там уж Туманов не брезговал дорогими подношениями. Вот таким желанным гостем и был Карнаков, единственный из всех явившийся без подношения, а с одним только букетиком гвоздик, прекрасно понимая, что сам является дорогим и незаменимым подарком для этой теплой компании.

Помимо перечисленных должны были присутствовать еще несколько приближенных и друзей, не имевших прямого отношения к подпольной деятельности хозяина дома, но по-своему интересных.

Входивший в моду писатель Рожнов Петр Николаевич, хотя и хранивший на лице печать достоинства и глубокомыслия, в то же время знавший свое место в этом кругу и до зуда завидовавший их умению жить, заводить связи с красивыми женщинами, менять легковые автомобили не реже одного раза в год, понимая, что ни когда не достигнет подобного благополучия, даже если создаст произведение, не уступающее по таланту „Воине и миру“ или „Братьям Карамазовым“. Обидно было более всего, что зван он был не за свой модный роман, а за умение рассказывать анекдоты и быть незаменимым тамадой, естественно, с оглядкой на хозяина. Не раз приходила Петру Николаевичу мысль послать их всех к черту, но был повязан он с ними той же тлетворной идеей, от которой никуда не уйдешь, разве что вытравишь ее из себя вместе с частью собственной плоти. А вытравливать как раз и не хотелось, тем более, что привлекала она его, да и задолжал он Неживлеву порядка двух с половиной тысяч рублей, что составляло для него огромную сумму. Неживлеву же он был нужен, как украшение стола: смотрите, мол, здесь собрались не только те, кто умеет жить, но и те, кто своим талантом призван будить в нас высокие чувства и ответственность за судьбы человечества. При этом лицо у Неживлева было как у клоуна в цирке, когда тот произносит что-то совершенно дурашливое для детей пятилетнего возраста.

Помимо Рожнова была в числе приглашенных молоденькая балерина, стажер известного театра Сашенька Караваева, семнадцати с половиной лет, два раза мелькнувшая в концертах, показанных по центральному телевидению: ее Неживлев позвал для бывшего в очередном разводе Краснова. Краснов как-то совсем недавно упомянул, что неплохо было бы полюбить юную танцовщицу, и если она окажется достойным экземпляром, то желательно сохранить ее потом для выхода на люди. Что под этим подразумевалось, сказать трудно, можно только допустить, что Краснов, с его любовью удивить присутствующих, непрочь был появиться с ней где-нибудь в обществе: смотрите, вот он я, Краснов, умеющий урвать от этой жизни самое красивое и дорогое, а рядом со мной эквивалент этой жизни в лице прекрасной девушки, какая вам недоступна. Неживлев учел пожелание Краснова, и через знакомого балетмейстера театра подобрал требуемый ему объект, не будучи уверен окончательно, что из этого что-нибудь получится, потому что Краснову хотелось заполучить девушку скромную, неиспорченную, а это трудно увязывалось с его претензиями.

На банкете должен был присутствовать и дядя Вася по кличке „Грум“, завсегдатай бегов на ипподроме, личность, на первый взгляд, совершенно неприметная. Но эта серая личность, по определению, бытовавшему в этом обществе, также стоила около полумиллиона в твердых советских рублях. А уж как нажил полуграмотный, нигде толком не учившийся дядя Вася такое огромное состояние, объяснению, казалось, не подлежит. Если же разобраться в этой кухне, то, оказывается, образование вовсе и не обязательно, и кто хоть раз бывал на бегах и делал ставки в заездах, тот сразу догадается (если ему, конечно, раскрыть глаза). Ведь заезд не начинается, пока не захлопнется окошечко в кассе, где приобретаются билеты. Таким образом кассиры знают на тот момент, какие суммы поставлены и на каких лошадей. Эти сведения немедленно получал дядя Вася „Грум“ и тут же передавал наездникам, лично устанавливая, кому и за кем прийти на финише. Далее — заинтересованным лицам, на кого ставить и сколько, получая от них потом половину выигранной суммы, вручая им билеты уже после закрытия кассы через посредников, обычных „жучков“, каких на ипподроме толчется видимо-невидимо, и счастливых тем, что сам „Грум“ обратил на них внимание, дав заработать четвертной билет.

Также был приглашен адвокат Вересов, пользующийся весом в судейских и адвокатских кругах, и заместитель заведующего аптекоуправлением Кольцов — люди не столько значительные, сколько нужные при всех жизненных обстоятельствах. Женщин описать трудно. Были они почти на одно лицо — красивы, как на миниатюрах Греза. Они вечно переживали, не поблекла ли их немыслимая красота и не бросят ли их мужья и партнеры. Некоторые, правда, из тех, что поумнее, подстраховали себя тем, что вызнали кое-что о своих деловых мужчинах и поставили их об этом в известность, чтоб те понимали, на всякий случай, что они в критических ситуациях молчать не будут.

Таким образом, к восьми часам вечера явились все. Приглушенно играл оркестр „Спейс“, усиленный колонками японского двухкассетника „Санио“, гости шумно поздравляли Семена Михайловича и его супругу, одевшую по этому случаю бриллиантов гораздо больше, чем можно показать в случайной компании, дарили подарки и требовали немедленно развернуть упаковку при всех, чтобы было видно, что не пустячок принесли, не безделушку, а вещицу ценой в триста — пятьсот рублей. Преподносили и серебро, и хрусталь, и авторучку „Паркер“ с золотым пером, и многое другое. Впрочем, не стоит перечислять, чтоб не уподобиться вдруг тем, кто приезжая из туристской поездки взахлеб рассказывает об ассортименте нижнего и верхнего белья в парижских магазинах. Словом, дарили по высшему светскому разряду. Только балерина Сашенька скромно вручила Неживлеву книжку со стихами поэта Тютчева, которая являлась для нее самым дорогим и бесценным сокровищем. Она и не заметила, что ее подарок вызвал легкую, почти неуловимую усмешку у большинства собравшихся. Игин с довольно постным выражением вручил Семену Михайловичу миниатюру Федотова (в самый последний момент он пожалел о подарке, да было поздно). Неживлев моментально оценил миниатюру и с чувством поцеловал Игина в губы, после чего оба незаметно сплюнули в батистовые платочки, имитируя необходимость утереть набежавшие слезы.

И все же, перед тем как усадить всех за стол, придется описать женщин, потому что собрать в одном месте сразу столько красавиц удавалось разве что при дворе на званых балах. Начнем хотя бы с Ирины Неживлевой. Росту она была не то чтобы высокого, но хорошего, с тонкой фигурой, длинными ногами и такой нежной матовой кожей, что иные слабонервные мужчины останавливались на улице и долго смотрели вслед. О ее глазах и говорить спокойно нельзя: огромные, в загнутых ресницах, они обещали неземное наслаждение для избранника. Усядется, положим, на диванчик Ирина Александровна, одернет воздушное платьице на коленках, и уже думать о чем-нибудь другом ее партнеру никак невозможно: голова уносится в космос и становится пустой и невесомой, как воздушный шарик. Официально не принято было в этой компании соблазнять жен или любовниц своих друзей, но это только для видимости, для поддержания реноме в собственных глазах. Потому что с Ириной Александровной встречался на даче Краснов, но от волнения, неожиданно охватившего этого прожженного и утонченного женопоклонника, у него ничего путного не вышло, и осталось только до боли в глазах любоваться ослепительным грешным телом. Осталось у Краснова после этого чувство собственной неполноценности, хотя считал себя он мужчиной далеко не последним. А у Ирины Александровны память о встрече материализовалась в колечко стоимостью в пять с половиной тысяч рублей и величиной в один карат замечательных якутских бриллиантов. Больше Краснов попыток сблизиться с Неживлевой не предпринимал, объяснив себе самому, что на таких женщин больше пристало любоваться на конкурсах красоты, а не вступать с ними в интимные отношения. Потому что отсутствует в них нечто затрагивающее душу из-за их умопомрачительной внешности, и глазу не за что зацепиться из-за совершенства линий. Объяснил и успокоился, потому что всегда для себя был прав и лишних, да еще негативных, эмоций в голову не брал. В тот же день он встретился на холостой квартире приятеля со знакомой продавщицей цветочного магазина и оказался на высоте мужского достоинства.

Сашенька Караваева, предназначенная ему в любовницы и мало о чем догадывающаяся, была невысокой, очень женственной и милой, почти без грудей и выглядела ребенком, но это и ценил в последнее время пресыщенный Краснов. Вот только обманул Неживлева балетмейстер, сказав, что Сашеньке исполнилось восемнадцать и по закону с ней можно вступать в интимные отношения. Знай Краснов, что ей только семнадцать с половиной, ни за что бы не согласился на такой вариант, потому что ничего более не презирал, как попасться на пустяке и „засветить“ основное дело.

Чуриков пришел без жены, да и вообще у него кажется никого не было: к женщинам он являл полное равнодушие и не в силу возраста, а так, по душенному нерасположению. И только.

Игин пришел с женой, единственной в этом женском обществе, маленькой и неприметной, так что ее на фоне остальных и за женщину принять было невозможно. Но это и отвечало его линии — жена должна быть некрасивой. Потому что красивая жена отвлекает и доставляет много хлопот, и нет никакой гарантии, что какой-нибудь хлыщ не воспользуется ею в своих целях. Красивых женщин Игин находил на стороне, но случалось такое не часто: запрограммировал он себя на долгие годы размеренной обеспеченной жизни. Так что Лариса Ивановна, выпадая из круга приглашенных женщин, не только не портила их компанию, а наоборот оттеняла их красоту, потому что и Олег Михайлович пришел с женой, мало в чем уступающей Ирине Александровне, и была она лишь в отличие от хозяйки дома брюнеткой с голубыми шалыми глазами. Рассказывали, что в Грузии какой-то миллионер по фамилии Нодия, содержавший подпольный трикотажный цех по производству „импортных“ кофточек, увидев в ресторане Наталью Карнакову, пригласил всю гулявшую компанию в свой загородный дом и положил перед ней при всех, правда пьян был при этом сверх всякой меры, круглую сумму в сто пятьдесят тысяч рублей, всю из одних только сторублевок, так что и пачка вышла не особенно толстой, посрамив этим жестом всемирно известного купчишку Парфена Рогожина, бросившего перед Настасьей Филипповной всего лишь сто тысяч. Любопытно, что Наталья всех денег не взяла, понимая, что в противном случае ей уже никогда не выбраться из этого дома да и из другого, такого же, и, оценив по достоинству безумный жест обалдевшего от страсти Реваза Нодия, переночевала у него в доме, не испытав ничего особенного, потому что удивить ее в любовных делах было весьма трудно; взяла же из пачки только десять тысяч на мелкие расходы, как потом она объяснила двум своим верным подругам, завидовавшим ей сверх всякой меры.

Рожнов привел жену (брак, правда, был незарегистрированным) из бывших неудавшихся актрис, сводившую с ума двумя годами раньше в провинции ответственных работников. Затем ее за какие-то неблаговидные делишки выставили из храма Мельпомены и она попалась на глаза Петру Николаевичу, выступавшему в областном центре с бригадой писателей и поэтов. Рожнов всегда выступал охотно, призывая молодежь вслед за его книжными героями ехать на целину, строить в степях города будущего, тянуть трассы нефте- и газопроводов, и даже чуть ли не искренне верил в то, что пишет, пока сидел за столом и строил судьбу своих героических персонажей. Но герои его жили сами по себе: пахали, варили сталь, покоряли недоступные места, стирали белые пятна на карте, а Рожнов был сам по себе, и существовал мечтой о богатстве и мировой славе. Жена его сегодня впервые попала в такое высокое, по ее понятиям, общество, и ревностно осматривала блистательных Ирину Александровну и Наталью Карнакову, понимая своим провинциальным суждением, что внешне ничем не уступает им. А только все равно не то и не так, и прет из нее провинция — дальше некуда, да и школу прошла нету. Конечно, она была женщина наблюдательная и попыталась наскоро скопировать манеры и поведение своих новых знакомых, но сама тут же ужаснулась: выходило жалко и ненатурально. Более всего она негодовала при этом на Петра Николаевича, который привел ее сюда. Неживлева и Карнакова немедленно оценили Веронику Рожнову: движениями плеч дали знать друг другу, что провинциалка, хотя и хороша собой, но никакой мало-мальской пользы их благополучию представить не может. Вероника, обозлясь и испытывая при этом одновременно робость от умопомрачительной роскоши, виданной ею разве что по телевизору при показах залов Эрмитажа (да что, там это не так впечатляло, потому что было разбросано на огромной площади, а здесь все собрано в пяти комнатах), и унижение, вдруг стала как-то по-особенному смотреть на Семена Михайловича, которым подобные взгляды понимал не хуже кандидата искусствоведческих наук.